У Гольца было хорошее сердце; на беду этого человека скоро перевели в другую тюрьму.
Мы остались в камере вдвоем. Сперва Шлегель не обращал на меня никакого внимания. Целыми часами он лежал неподвижно, с закрытыми глазами, но не спал — я сужу по тому, что его дыхание совершенно не менялось, — или молча ходил по камере.
Ему присылали с воли хорошие передачи, и однажды он спросил меня: «Хочешь стакан старого пайсдорфского?» Я не отказался, потом выпил еще несколько стаканов и рассказал Петеру Шлегелю все о себе. У меня гудело в голове, а я все говорил, хотя отлично знал, что это совсем ни к чему.
К вечеру, когда я был уже здорово пьян, он налил еще стакан. Я хотел взять его, но Шлегель отвел мою руку: «Давай сыграем в кости на вино — ставка небольшая». Я выиграл. Но мы играли еще и еще, а утром он показал расписку. Я ничего не помнил, но подпись была моя. Он предложил отыграться, кинули кости, мне и на этот раз не повезло.
Теперь, когда я был ему должен, у Шлегеля появилось новое развлечение: ночью он садился рядом со мной, будил и, пока я лежал еще не совсем очнувшийся, спрашивал:
«Как ты думаешь, что делает Рози в эту темную ночь? Конечно, не спит и вместе с твоим другом Рудольфом гадает, когда вернется ее дорогой Теодор, который так хорошо умеет есть, любит выпить, но решительно не способен зарабатывать на хлеб и вино. Так или не так, Теодор-Габриэль?»
Я молчал: что можно было ответить на это? Шлегель протягивал стакан вина, без которого мне уже трудно было обходиться, и продолжал разговор:
«Что ты будешь делать, когда кончится срок и тебя выпустят из тюрьмы? Наймешься на службу? Так и жди, что все двери откроются перед тюремной крысой! Работать в хозяйстве? Да ты и родился бездельником. Жить, ничего не делая? Вряд ли Рози захочет гнуть спину для вашей милости. Скорее всего Рудольф просто прикончит тебя, чтобы ты ему не мешал. Откроешь торговлю? У тебя нет денег, только долги, потому что, будь уверен, я сумею предъявить ко взысканию долговую расписку и получу все до гроша. Воровать? Жаль, нет Гольца: он бы объяснил тебе, что это требует смелости и уменья. Ты попадешься в первом же деле, и тебя убьют или, если повезет, упрячут обратно сюда. Думается, что именно это записано рядом с твоим именем в гроссбухе, который называется „книгой судеб“».
Этот разговор повторялся почти каждую ночь, господин доктор. Даже когда Шлегель спокойно спал на своей койке, мне снилось, будто он сидит рядом и рассказывает, что ожидает меня в будущем. Или представлялось, что меня, избитого в кровь, ведут опять на суд. Я ведь знал, как в наших местах не любят тех, кто вернулся из тюрьмы.
Я стал бояться темноты и тишины, ночью не спал — ждал рассвета. А время шло, господин доктор. Из окошка камеры виднелся сад за тюремной оградой. Когда меня привели, он только еще зазеленел, а теперь листва на деревьях облетела, и даже отсюда можно было пересчитать покинутые птичьи гнезда. Самая осень. Время, когда уже кончили давить виноград, он бродит в огромных бочках, а в деревне стоит такой пьяный запах, что от одного этого кружится голова.
Той осенью я еще не привык к тюрьме, да и нелегко привыкнуть. Но я ловил себя на том, что со страхом думаю о приближавшемся дне освобождения. Я слишком хорошо знал, что ожидало меня там, на воле. Ничего хорошего, господин доктор. Я мог смело сказать сам себе: ничего хорошего!
Однажды в начале зимы Шлегель разбудил меня, как обычно, ночью, налил кружку вина и, когда я выпил, сказал:
«Слушай внимательно и не отвечай сразу: у нас совершенно достаточно времени. Я предлагаю тебе за хорошую цену продать единственный товар, который ты имеешь, хотя, по совести говоря, этот товар немного стоит. Давай обменяемся фамилиями и сроками заключения. У меня неотложные дела, Теодор-Габриэль. Сейчас тысяча девятьсот тридцать шестой год — наступают времена, когда такие люди, как я, будут очень нужны там, на воле, а ведь ты ничего не теряешь… Разумеется, я говорю не о подарке. Как ты относишься, например, к десяти тысячам? Четыре или, скажем, три я бы сразу перевел от твоего имени семье, чтобы тебя вспоминали с благодарностью, а семь лежали бы в банке и обрастали процентами. Разве этого мало, чтобы купить в ваших местах хороший дом с виноградником? Кроме того, каждую неделю ты будешь получать передачу с едой и вином. И я тебе прощу все, что ты должен мне! Выпей стакан и подумай».
Я на всю жизнь слово в слово запомнил то, что он мне говорил, господин адвокат.
«Но это невозможно!» — вот все, что я нашелся ответить, потому что был оглушен вином и этими странными словами.
«Почему? — спросил он. — В нашем возлюбленном господом мире деньги могут сделать все. За тридцать сребреников Иуда продал Христа, он не отказался бы спасти его за тридцать один! От тебя требуется только согласие. Я уж сумею поладить с тюремщиками и людьми повыше, чтобы переменили карточки в делах и все остальное. В бутылке кое-что осталось, — выпей и подумай!»
Он лег и сразу заснул или сделал вид, что спит, а я всю ночь ходил по камере, смотрел через окошко на пустой тюремный двор, думал о том, что меня ждет на воле, обращался мыслями к господу и не находил покоя…
Воллард замолчал; в полумраке, царившем в комнате, тускло светились его маленькие глаза.
— Таким образом, — после долгой паузы проговорил доктор, — суть дела заключается в том, что вы добровольно, без всякого принуждения продали свое имя и, если можно так выразиться, свою личность. Не так ли?
— Но ведь это незаконная сделка, господин доктор. Я согласился стать Петером Шлегелем, отсидеть его срок, отдал ему свое имя — Теодор-Габриэль Воллард — вместе со свободой. Разве закон разрешает такие сделки? И потом, как я мог поступить иначе? Этот человек внушил мне, что на свободе я найду только нищету, безработицу или нечто похуже. Он спаивал меня и вдалбливал это в голову день за днем. А потом — десять тысяч! Столько денег, господин доктор! Я никогда раньше даже не мечтал о такой сумме. И два месяца голова у меня кружилась от вина; словом, в конце концов я согласился. Однажды тюремщик, приоткрыв «глазок» камеры, где теперь я был один, окликнул: «Собирайся на прогулку, Петер Шлегель!»
С тех пор все эти годы меня не называли другим именем.
— Но вы слышали, — спросил доктор, — как этот новый Воллард использовал свободу, которую вы ему уступили?
— Да. То есть, разумеется, не все. Первые годы я догадывался о том, что он жив, по передачам, — они приходили каждую неделю. А когда наци пошли в гору, нашу тюрьму сделали пересыльной. Старых арестантов оставалось всего несколько человек, все привозили и увозили новых. Они ожидали здесь, пока формировались составы. Боже мой, в камеры набивалось столько народу, что невозможно было дышать! Как-то в моей камере поселили семью одного сапожника: он, жена и семеро детей. Почему-то у него не отобрали шила и дратвы, так что он все время занимался своим делом — очень хорошо починил мне сапоги, потом отремонтировал обувь своей жене и ребятам. Работает с рассвета до поздней ночи и все повторяет сам себе: «Надолго ли хватит? Ведь на них прямо-таки горит. Что поделаешь? Разве дети могут усидеть на месте?»
Я думал, он не знает, что их везут в лагерь, откуда они не вернутся; но однажды ночью проснулся — слышу, старик молится: «Господи, покарай убийцу…»
Я спросил: «Кто этот убийца?»
Он ответил: «Теодор Воллард».
Я даже вскрикнул, когда он назвал мое настоящее имя.
«Тише, — сказал старик. — Не будите, пожалуйста, детей, им осталось недолго жить на свете».
Он принялся за работу, а я все еще слышал эти слова — «покарай убийцу», произнесенные так, что они дойдут до господа.
Кого же господь покарает — того, кто на воле живет под моим именем, или меня?