Спящие красавицы: читать начало книги онлайн

— Прекрати! — Крикнула она, как раз перед тем, как Эви ударилась о сетку второй раз. Лила поймала проблеск ухмылки на лице женщины, увидела свежую кровь на зубах, а затем третий удар сотряс сетку.

Рука на ручке двери, Лила собралась выйти, открыть заднюю дверь, и успокоить женщину шокером ради её же собственной безопасности, но третий удар был последним. Эви сползла на сиденье, задыхающаяся и счастливая, как бегун, который только что пересёк финишную черту. Вокруг ее рта и носа была кровь, а на лбу — глубокий порез.

— Трипл-дабл! Прекрасно! — Вскрикнула Эви. — Трипл-дабл! Напряженный день!

Лила сняла микрофон и передала Линни по рации: планы меняются. Как только они появятся в участке, там уже должен быть общественный адвокат. И судья Сильвер тоже, если получится убедить старика прийти и оказать им услугу.

Зарывшись животом в сладкий папоротник,[56] лиса наблюдала, как Эсси разгружает свою тележку.

Конечно же, она не думала о ней, как об Эсси, да и вообще не имела для неё имени. Она была для неё просто еще одним человеком. Так или иначе, лиса долго наблюдала за ней — днями и ночами — и четко представляла, что находится под ветхим навесом из кусков пластика и полотна, прикрывающим нору старухи. Лиса также понимала, что четыре куска зеленого стекла, которые Эсси сложила полукругом и называла «девочками», имеют для нее большое значение. Иногда, когда Эсси отсутствовала, лиса обнюхивала их — в них не было жизни — и шарила в ее имуществе, которое было ничтожно мало, за исключением нескольких использованных банок супа, которые она вылизывала до чистоты.

Лиса считала, что Эсси не представляет для неё никакой угрозы, но она была старой лисой, и никто не мог стать старой лисой, продолжая быть слишком уверенным по любому вопросу. Старой лисой можно было стать, только соблюдая осторожность, при этом время от времени спариваясь, избегая запутанных ситуаций, не пересекая дорог при дневном свете, и роя глубокие норы в хорошем мягком суглинке.

Сегодня утром её благоразумие оказалось ненужным. Поведение Эсси было вполне предсказуемо. После того, как она вытащила сумки и какие-то загадочные предметы из своей тележки, она сообщила стеклянным осколкам, что мамочке нужно вздремнуть. — «Не балуйтесь девочки», — сказала Эсси, залезла под навес, и прилегла на стопку стеганых одеял, которые использовала в качестве матраса. Несмотря на то, что навес прикрывал ее тело, ее голова торчала наружу.

Пока Эсси погружалась в сон, лиса молча скалила клыки верхней части мужского манекена, который Эсси положила в листья рядом с навесом, но манекен никак не реагировал. Наверное, он был мертв, как и те зеленые осколки стекла. Лиса лизнула лапу и стала ждать.

Вскоре дыхание старушки выровнялось и перешло в спящий ритм, за каждым глубоким вдохом следовал мелкий свисток выдоха. Лиса медленно потянулась на своей постели из сладкого папоротника и сделала несколько шагов в сторону навеса, желая быть абсолютно уверенной в намерениях манекена или их отсутствии. Она оскалила клыки еще шире. Манекен не шевелился. Да, определенно мертвый.

Она подкралась к навесу на расстояние в несколько шагов, и остановилась. На голове спящей женщины мелькало белесое трепетание — белые волокна, похожие на паутину, поднимаясь из щек, раскручиваясь и оседая на коже, покрывали ее. Новые волокна выползали из уже уложенных волокон, и быстро окутывали ее лицо, образуя маску, скоро эта масса покрыла всю её голову. Мотыльки кружили в полумраке под навесом.

Лиса отступила на несколько шагов, принюхиваясь. Ей не нравились эти белые штуковины — белые штуковины были определенно живыми, и это определенно было совсем иное существо, чем те, с которыми она была знакома. Даже на расстоянии, запах, исходивший от белых штуковин, был сильным, и вызывающим тревогу: в нем смешались запах крови и запах ткани, и знания, и голод, и частицы чего-то, скрытого очень глубоко в земле, она чувствовала этот запах, когда рыла глубокие норы. Что же лежало теперь на этой самодельной кровати? Явно не лиса, в этом она была уверена.

Её нюх отказывался ей служить, и она повернулась и потрусила на запад. Звук движения — кто-то еще шел сюда — пронесся по лесу позади неё, и трусца перешла в рысь.

После того, как он помог Оскару Сильверу похоронить кошку Какао, предварительно завернув её в махровое терракотовое полотенце, Фрэнк проехал пару кварталов к дому № 51 на Смит-лейн, за который он платил ипотеку, но где, так как он и Элейн расстались, проживали только она и их двенадцатилетняя дочь.

Элейн была социальным работником два государственных бюджета назад, но теперь она работала неполный рабочий день в Гудвилле и волонтерствовала на паре продовольственных складов и в клинике Планирование семьи в Мэйлоке. Положительной стороной всего этого было то, что ей не нужно было искать дополнительные средства для присмотра за ребенком. Когда школьный день заканчивался никто не был против, чтобы Нана слонялась по Гудвиллу со своей матерью. Недостатком было то, что они могли потерять дом.

Это беспокоило Фрэнка больше, чем Элейн. На самом деле, кажется, ее это не беспокоило вообще. Несмотря на все ее отрицания, он подозревал, что она планирует использовать продажу дома в качестве предлога, чтобы вообще покинуть город, возможно, переехать в Пенсильванию, где жила ее сестра. Если бы это случилось, посещения дочери Фрэнком каждые выходные превратились бы в посещение дочери раз в два месяца, и это в лучшем случае.

За исключением дней посещения, он прикладывал все усилия, чтобы избегать этого дома. И даже в эти дни он пытался уговорить Элейн, чтобы она привозила Нану к нему. Это было его выбором. Воспоминания, которые вызывал у него это дом — чувство несправедливости и неудачи, заделанная дыра в стене кухни — были слишком мрачными. Фрэнк чувствовал, как будто его обманывали всю его жизнь, лучшая часть которой была прожита в доме № 51 на Смит-лейн, аккуратном, простом фермерском домике с уткой на почтовом ящике, нарисованной его дочерью.

Проблема с зеленым Мерседесом, однако, сделала этот визит крайне важным.

Когда он припарковался у обочины, то увидел Нану, рисующую мелками на подъездной дорожке. Это занятие обычно ассоциировалось с маленькими детьми, но у его дочери был талант к рисованию. В прошлом учебном году она заняла второе место на конкурсе по разработке дизайна книжных закладок, проводимом местной библиотекой. Нана нарисовала стаю книг, летящих, как птицы, через облако. Фрэнк взял рисунок в рамку и повесил в своем кабинете. Он очень часто смотрел на него. Это было так прекрасно, представлять книги, летающие в голове его девочки.

Она сидела на солнце, скрестив ноги, зад покоится на отслужившей своё покрышке, а орудия труда всех цветов радуги были рассыпаны веером вокруг неё. Наряду с ее способностями к рисованию, или, может быть, благодаря им, Нана имела талант к тому, чтобы создавать себе комфортные условия. Это был неторопливый, мечтательный ребенок, более похожий на Фрэнка, чем на ее живую мать, которая никогда ни сюсюкала, а всегда переходила прямо к делу.

Он наклонился и открыл дверь своего фургона.

— Эй, Ясноглазка. Иди-ка сюда.

Она скосила на него взгляд.

— Папочка?

— Насколько мне известно, да, — сказал он, усердно стараясь сохранить уголки его рта в подобии улыбки. — Иди-ка сюда.

— Прямо сейчас? — Она посмотрела на свой рисунок.

— Да. Прямо сейчас. — Фрэнк сделал глубокий вдох.

Он не подошел к тому, что Элейн называла «этот случай», пока не уехал от судьи. По классификации Эл это означало потерять самообладание. Что происходило с ним довольно редко, как бы она об этом ни думала. А сегодня? Сначала он был в порядке. Затем, после того, как прошел около пяти шагов по траве Оскара Сильвера, сработал какой-то невидимый курок. Иногда это просто происходило, и он ничего не мог с этим поделать. Например, когда Элейн продолжала орать на него после собрания АРУ, и он пробил ту дыру в стене, а Нана, плача, убежала наверх, не понимая, что иногда ты должен что-то пробить, чтобы не ударить человека. Или, как в случае с Фрицем Машаумом, где он немного вышел из-под контроля, согласен, но Машаум это заслужил. Любой, кто сделал бы подобное животному, заслуживал этого.

На месте кошки мог бы быть мой ребенок — об этом он думал, когда пересекал лужайку. А потом — бум! Как будто время было шнурком, и в промежуток, между пересечением лужайки и попаданием в фургон, он был завязан. Потому что он внезапно обнаружил себя сидящим в своем фургоне и уже подъезжающим к дому на Смит, хотя вообще не мог вспомнить, как садился в фургон. Его потные руки крепко сжимали рулевое колесо, щеки пылали, и он все еще продолжал думать о том, что на месте кошки мог быть его ребенок, за исключением того, что это не было мыслью. Это было сообщением, мигающим на жидкокристаллическом экране:

Нана аккуратно вложила огрызок фиолетового мелка в пустое место между оранжевым и зеленым. Она поднялась с покрышки и простояла пару секунд, отряхивая пыль с задней части своих желтых в цветочек шорт и потирая кончики своих, покрытых мелом, пальцев.

[56] лиственный кустарник, произрастающий в восточной части Северной Америки, от южного Квебека к югу до крайнего севера Джорджии и западней, до Миннесоты. Достигает в высоту до 1,5 метров