Нет никакой Москвы: читать начало книги онлайн

В новогоднюю ночь Даня и Маша немного погуляли по деревне: видели огромный овраг, потом прогулялись по улице вдоль здания школы, вышли к белой церкви и оказались в самом сердце поселка. Там же были деревенский клуб, библиотека и горела огнями наряженная елка. Тишина, скрипел снег, людей нигде не было, только на одной из улиц вдали вдруг показалась идущая в их сторону компания из восьми мужских силуэтов. Маша, увидев их еще издалека, попросила Даню: «Давай свернем». Даня рассмеялся: «Всего ты боишься, почему такая тревожная?» «Ну мы же в девяностые росли, всякое бывало, особенно с девочками», – улыбнулась Маша. Поравнявшись с ребятами, незнакомцы в темноте на миг застыли, повернули к ним головы, один из них плюнул в снег, и они пошли дальше.

За пару дней до Рождества Маша и Даня поехали на местном такси погулять в лесу рядом с Истрой, зашли на территорию одной базы отдыха. Водитель такси, которого звали Сергей, сказал им, что вся территория у воды теперь частная. Для жителей местных деревень нет нормальных входов в лес и выходов к Истре, только через частные базы отдыха. Сергей позвонил своему знакомому – сотруднику охраны этой базы – и договорился, чтобы пару пустили погулять.

Высаживая ребят, Сергей сказал: «Только налево не ходите. Направо – база, спуск к воде, я договорился, вам туда можно. А налево нельзя, там охраняемая территория, туда не пускают».

Маша и Даня пошли направо, на базу. Высоченные заснеженные ели и сосны, замерзшая гладь воды внизу в обрамлении леса. На берегу Истры стояла большая деревянная горка, под ней – ватрушка, ее можно было взять, ребята покатались. Походили по льду. Потом любовались, как рядом с одним из домиков, украшенным золотыми новогодними гирляндами, клубился удивительный розовый дым, такой яркий на фоне белого снега и белого неба. Что-то такое особенное там жгли. Маша сфотографировала этот розовый дым рядом с домиком – и получился очень удачный кадр.

Нагулялись, чуть отошли от базы в лес, вышли на ту дорогу налево, куда таксист сказал не ходить. Непонятно было, почему туда не пускают: лес как лес. Прошли немного, вышли на опушку. Там сидел дед. Маша сразу поняла, кто это, а Даня не понял, решил, что это обычный мужик. От него жутко пахло перегаром и дешевым табаком, одет был как бомж, лет на вид 70–80. Попросил у молодых людей покурить и денег. Дали сигарету и мятую бумажку 50 рублей. Маша спросила: «А почему эту часть леса охраняют, не разрешают сюда ходить?» Дед ответил: «Это мы с хозяином базы кое-чего не поделили. Он пришел на мою территорию без спроса, а я в этой части леса давно живу. Ну, мои теперь на базу его по ночам нападают. Он хочет выжить меня отсюда, весь мой лес купить, а я ему не дам. Вот они поставили охранников своих, мужиков с ружьями, с собаками: боятся моих, что мои накажут воров. Воры они, воры, хапуги, всё хотят у людей отнять, лес, воду, хотят заборы свои поставить и бабло грести. Все у них продается и покупается. Вы идите отсюда лучше, вы, я вижу, ребята хорошие. Тут ходят эти с собаками, вам проблем не надо. Я-то им пыль в глаза пущу, заморочу, а вам объясняться с ними придется, это как минимум. Мои-то всегда по справедливости накажут, а эти вообще по беспределу всё делают…»

Приехали ребята обратно в дом, Маша прилегла отдохнуть на кровать, стала рассеянным взглядом смотреть на старые советские обои – и увидела, как узор на них складывается в гнусные, глумливые рожи чертей. Весь Ад был на этих обоях – и такие бесы, и сякие, на любой вкус. А на потолке тоже рельеф какой-то: там черточки складывались в лица людей, незнакомых и, скорее всего, мертвых. Маша спросила Даню: «Видишь чертей на обоях?» «Нет», – устало сказал Даня. «А лица мертвых на потолке?» Даня пожал плечами.

Провели еще пару дней в этой деревне, встретили Рождество. Ели, пили, трахались, сидели каждый в своем телефоне, ссорились и ругались, гуляли, нашли за той улицей, где они жили, если спуститься с горки в сторону леса, часовенку-купальню у святого источника. Был там крест, росла елочка, вдали стеной стоял лес, и над ним тянулись в небе бледно-золотистые полосы заката. И до самого леса от часовенки простиралось долгое снежное поле, неровное, с торчащими из него сухими палками и островками топорщащихся кустов. Маша там много ходила одна и фотографировала, хотела сделать серию сельских пейзажей. А Даня потихоньку работал над научной статьей по социологии для иностранного журнала. За высокими заборами, когда Маша с Даней шли по деревне вечером, лаяли собаки. В центральной части, где стояли трехэтажные домики городского типа, Даня заприметил очень толстые и длинные сосульки, нависающие с крыши одного из таких домов: длиной своей они превосходили окна верхнего этажа, и, наверное, это было очень интересно – смотреть с той стороны окна, изнутри, и видеть, что ты живешь как бы за решеткой из огромных сосулек. Еще ходили в баньку, общую на несколько участков, парились веничком. Там всем этим пахло – настоящим, банным. Холодная вода была в бочке с огромной, наполовину растаявшей глыбой льда, горячая – текла из краника. Много-много циклов парилки и обливаний. Счастье.

Вечером в постели Маша спросила Даню: «Ты меня любишь?» Он промолчал, считал унизительным для себя отвечать на такой вопрос. Маша на секунду закрыла глаза и вдруг поняла, почему в Евангелии сказано: «Любите врагов своих». У Маши так бывало: она на секунду закрывала глаза и вдруг понимала что-то, о чем никогда прежде не думала. Просто так, ни с того ни с сего, приходило какое-то понимание-озарение, которым всегда было не с кем поделиться. «Я знаю, почему в Библии сказано „любите врагов своих“, – сказала она Дане. Даня опять промолчал. «Никого нельзя по своей воле любить. Кого сердце любит – того и хочет любить, – продолжила Маша, – поэтому „любите врагов своих“ – это не нравственное предписание. „Любите врагов своих“ – это значит: вспомните, что вы их уже любите. Вы любите своих врагов, просто об этом забыли. И ты меня тоже любишь, Даня, просто об этом забыл. Потому что в истинном мире, созданном Богом, есть только любовь. Вы уже любите своих врагов и всегда их любили – той частью вашего существа, которая и есть Бог. Вот что сказал Христос. На уровне эго, на уровне нашего повседневного „я“ мы считаем их врагами и ненавидим, а на другом уровне, самом глубоком и истинном, мы любим их и они любят нас, потому что есть только Бог, и он есть Любовь. И если мы осознаём только свое повседневное „я“ – мы эту любовь не осознаём. Мы на самом деле любим своих врагов, но сами об этом не знаем. Это такой глубокий уровень нашего существа, к которому у нас часто нет доступа. А Христос хотел восстановить наш доступ к нему, позволить нам осознать этот уровень, тот, где в нашем сердце живет только Любовь Бога, и ничего, кроме нее». «Так я что – должен любить всех на свете или не должен?» – спросил Даня. «Повседневное „я“ никого любить не обязано, а Божья искра в сердце и так уже любит всех, потому что она не умеет ничего, кроме любви, и сама и есть любовь. И если ты вспоминаешь эту искру в себе и осознаёшь ее – ты становишься Сыном Отца Твоего Небесного и узнаёшь ту любовь, которая, как Солнце и дождь, не делает различий между достойными и недостойными. Любовь – это не требование, ее нельзя требовать. Ты не должен никого любить. Ты уже любишь». «Слишком сложно для меня», – сказал Даня мрачно. Он подумал в очередной раз: «Три года назад мне казалось, что это очень интересно – завести себе странную подругу, но, пожалуй, это уже начинает утомлять. Вспоминаются все эти истории про ее героиновую зависимость в юности, про какие-то секты, в которых она состояла. Вот так небось лежали там обдолбанными и рассуждали про любовь Бога. А сейчас – вроде стала приличная женщина, известный фотохудожник, а всё туда же.

После Рождества собрали вещи, сделали уборку, заказали машину обратно в Москву, тому же самому местному водителю Сергею позвонили, что на базу их возил. Поехали как раз мимо той базы. «Вы же тут на днях были, да? Позавчера в лесу деда Василия мертвым нашли», – сказал Сергей. «Дед Василий – это кто?» «Да бомж местный, Василий Зимянин. Еще в восьмидесятых годах в лесу нашем стал жить. Он служил в армии, дослужился до майора, сын с женой у него погибли в аварии какой-то, начал пить, его уволили. С тех пор и поселился в лесу. Все на хозяина базы гнал, говорил: гниды, страну распродали, лес у народа отняли, воду отняли, свои особняки построили, всё заборами огородили. Говорил: накажу я вас, всех накажу. Всех накажет воров дед Василий. Дед Василий один за правду постоит. Тридцать пять лет прожил дед Василий в лесу. Дед Василий еще в Афгане воевал». «Кажется, мы его видели, – сказала Маша, – вроде он нормально себя чувствовал, может его это, того?..» «Может, и того, – сказал водитель, – там он не один был, хоронят они сейчас его. Можем на похороны заглянуть». Даня сказал: «Не надо, не хочу на похороны бомжа в лесу, чушь какая-то». Маша сказала: «Давай заедем, может, там будет что-то для моего фотопроекта про русскую хтонь, как ты это называешь». Сергей сказал: «Да мы ненадолго, как раз сейчас рядом находимся, другого шанса такое увидеть не будет – не отказывайтесь».

Заехали в лес, вышли из машины, Сергей провел ребят в темноте по лесной дороге, освещая ее фонариком, и они вышли на большую поляну. Там было светло, казалось, что светился и мерцал сам снег, и в небе над лесом ему вторили звезды. На поляне горело множество костров, и как будто стоял туристический лагерь: рядом с кострами висели котелки, стояли какие-то палатки, накрытые целлофаном, были сделаны из досок кособокие деревянные постройки, стояли сундуки, валялись старые матрасы, продранные ватные одеяла. В центре поляны лежал в каком-то большом ящике, должно быть, сам дед Василий, а вокруг собрались те, кого Сергей называл они. Каждый из них выходил и говорил про деда Василия небольшую речь.

Вначале вышел мужчина, молодой, лет тридцати с небольшим. Он сказал: «Слезы свидетелей правды – соль земли. В мире, по словам Демокрита, существуют лишь атомы и пустота. Но на самом деле существуют атомы, пустота и слезы свидетелей правды. Они оправдывают атомы и пустоту. Без них атомы и пустота – большая бессмыслица, и только. Если бы люди осознавали это, слезы свидетелей правды стали бы на земле дороже всех денег, которые только существуют. Все эти деньги можно было бы собрать в одну большую кучу и сжечь. Земля никогда по ним не заплачет. Но Земля плачет по каждому из свидетелей правды, как и они всегда плачут и стоят за правду на Земле. До сих пор Земля существует только потому, что эти слезы не иссякают. Настоящий конец миру придет, когда не останется ни одной слезы, ни одного свидетеля правды. Мы не забудем тебя, дед Василий». И мужчина выпил водки из пластикового стаканчика.

Сергей сказал ребятам, что это Алексей, он учился когда-то на философском факультете, но пил с пятнадцати лет, и однажды, когда он был курсе на третьем, им с другом не хватало денег на выпивку, они выдернули у прохожей сумку с деньгами, – и Алексея посадили на полгода. Вышел – и некуда было деваться, домашние его не ждали особо, отчим так вообще его ненавидит. Пошел Алексей жить в лес. С мамой иногда видится, звонит ей, говорит, она переживает. Просит его: «Алёша, ты только не бомжуй». Тут и жена его живет в лесу, Наташка. Двое детей у них родилось здесь, на лесной поляне. Их в детский дом забрали, отняли у родителей права на них. Им года три или четыре сейчас.

«А вот и женщина его, Наташка». Бездомная непонятного возраста подошла к гробу деда Василия. «Дед Василий, прости нас. Воры, лжецы и подонки захватили наш мир. Они отняли наши дома, нашу землю, наш лес, нашу воду. Один ты, дед Василий, на этом свете боролся за нас». «Наташка из семьи алкоголиков, сбежала из дома после седьмого класса, дальше много чего было, работала на базе отдыха здесь, в лесу, кастеляншей. Красавицей была, мужчинам нравилась. А любовь свою, Алексея, только здесь встретила», – шепотом рассказывал ребятам Сергей. «Идти мне отсюда не к кому и незачем. Нет у меня ни иллюзии, ни надежды. Ты, дед Василий, был мне, как отец родной», – Наташа выпила водки из пластикового стаканчика, и улыбнулась горькой, до мурашек, улыбкой.

«Завтрашнего дня не существует. И вчерашнего дня не существует. Есть один вечный день, и в нем ты сейчас, дед Василий, – это сказал другой мужчина, лет пятидесяти, выйдя к гробу. «Это Иван, он по стране много мотался, родных никого нет, ремонтировал суда на Дальнем Востоке, был дважды женат, потерял жилплощадь, документы у него менты сами и отняли, остановили однажды на улице „проверить“, дальше требовали денег, пытали, а потом вышвырнули уже без документов. Он писал жалобы в прокуратуру, обращался к государству, просил помочь ему восстановить документы – все было безрезультатно. Пытался обращаться к президенту, звонил, писал…» – продолжал рассказывать ребятам о собравшейся здесь публике Сергей. «Нет сердца ни у кого на этом свете, дед Василий, только у тебя одного было сердце. Только ты сочувствовал простому человеку, оказавшемуся на обочине жизни, человеку, от которого все отказались и которому некуда пойти в этом мире. Вместе с тобой роняли мы слезы на наш хлеб. Спасибо тебе, что жил ты с нами в этом лесу, помогал нам и защищал нас», – закончил Иван свою речь у гроба деда Василия.

И многие другие бездомные выходили и говорили свои речи. Сергей подвел Машу и Даню поближе, к гробу, к стоящим рядом с ним лесным жителям. «Помянем деда Василия, хороший он был человек», – и Сергей налил ребятам и себе водки из бутылки в пластиковые стаканчики. Выпили. «Странный вкус у этой водки», – подумал Даня. Будто мерцала она, мерцало в ней это странное снежное свечение. Потом выпили еще немножко, и еще…

Бездомные продолжали вспоминать деда Василия и рассказывать истории об общении с ним. Вот вышла женщина к гробу – маленькая, горбатая, с крючковатым носом, с торчащими во все стороны седыми лохмами, зеленоватой кожей и перепонками на пальцах. Начала рассказывать: «Была я девочкой семилетней некрещеной, и мачеха утопила меня в болоте. С тех пор живу я здесь и хорошо знала тебя, дед Василий, старинный мой друг. Вижу я далеко, бегаю быстро, могу насылать кошмары, могу становиться невидимой, повелеваю болотными огнями, превращаюсь в жабу, но не смогла тебя спасти, дед Василий, от врагов, капиталистов, масонов, от смерти, коварно во тьме ходящей, от улыбки Билла Гейтса, от пидарасов, от финансистов, от привет-соседа, сиреноголовых монстров, о дед Василий».

И вышла другая женщина, очень бледная, с зелеными волосами, с сиськами большими-большими, аж страшно. Смотришь на нее и не понимаешь: то ли она невероятно уродлива, то ли ослепительно красива. И сказала: «Я тебя любила, Василий. Бывает, сижу ночью на траве, расчесываю свои волосы, ты подходишь, меня по голове гладишь. Бывает, сидим с тобой на вершине дуба и раскачиваемся вместе. Бывает, катаемся с тобой на снегу, и хохочем, хохочем. Дух тебе пухом, дед Василий, мох тебе мехом».

И вышел еще один – полумужик-полупень, полумужик-полукуст, полумужик-полулист, полумужик-полугриб, полумужик-полумох, полумужик-полуснег. И сказал: «ой ей, медведь, волк и филин помнят тебя, Василий, уй ой, заяц, лягушка, ворона знают тебя Василий, ий эй, кошка, козел и собака любят тебя, Василий». И он засвистел, захохотал, захлопал в ладоши, закричал, запел, заговорил голосами животных. Задул сильный ветер, снег летел в глаза. Лесные жители на поляне пели, пили, танцевали, кричали, хохотали. Сергей все подливал Маше и Дане в пластиковые стаканчики водку. Вот лицо его, они ведь никогда и не смотрели на него внимательно, какое-то было у него вроде ничем не примечательное лицо, а тут Маша посмотрела – лицо у него белое, как береста, и глаза у него тоже белые и неподвижные, а бровей нет. И все вокруг кружится-мелькает, кружится-мелькает.

Очнулись Маша с Даней на поляне, рядом с вывороченным деревом, никого нет, ни палаток, ни кострищ, ни следов человеческих, только почти пустая бутылка водки и пара пластиковых стаканчиков рядом валяются. «Маша, что за хуйня, кошмар какой, что это было на хрен, пошли отсюда скорей, господи, как здесь холодно, зуб на зуб не попадает!» Маша смотрит на Даню, у самой лицо белое, губы синие, снег на волосах не тает, и говорит: «Данечка, здесь тепло, снег теплый». «Маша, здесь холодно!» «Здесь тепло». «Холодно!» «Тепло». «Пошли!» «Нет». «Что???» «Некуда идти. И незачем. Ничего нет». «Ты с ума сошла совсем? Мобильник в кармане, сейчас выйдем на трассу, здесь вроде недалеко было от входа в лес, вон дорога, вызовем машину, поедем в Москву. Давай быстрее, пока мы не замерзли тут на хрен. В Москве квартира, карьера, комфорт, будущее, кафе, книжные магазины, культурные площадки, совместные проекты, полезные контакты…» «Нет ничего. Нет никакой Москвы. Не надо никуда идти. Смотри – снег теплый и мерцает». «Пошли!» «Нет». «Дура!» Молчание. «Сука!» Молчание. «Подыхай тут с твоими бомжами и чертями!» Молчание.

Даня разворачивается и уходит. Быстро-быстро бежит по лесной дороге, ему страшно, падает снег с елей. Он бормочет себе под нос: «Коза! Дура! Ничего, сейчас машину поймаю, заберу эту чокнутую, водитель поможет… вернусь за ней, машину в лесу поставим, вместе с водителем дотащим ее до машины… если надо – дурку вызовем… снег у нее теплый, твою мать… невменяемая…»

Маша стоит одна на заснеженной лесной поляне и смотрит вслед Дане, видит, как Даня бежит по лесной дороге, исчезает за деревьями. Долго стоит и молча смотрит. Потом садится рядом с вывороченным деревом, поднимает бутылку водки, в которой осталось совсем чуть-чуть жидкости, наливает в пластиковый стаканчик и выпивает. Ей совсем не холодно – все вокруг теплое, текучее, живое и мерцает. Она сидит на снегу с пластиковым стаканчиком в руке, и из-за деревьев медленно начинают выходить лесные жители: Алексей, Наташка, Иван, лешие, русалки, кикиморы, бездомные с опухшими, помятыми, изуродованными лицами, синими, зелеными, фиолетовыми, с огромными вывороченными губами, с перепонками на пальцах, они медленно обступают ее и молча застывают с ней рядом. Маша улыбается, и на поляну крупными хлопьями все сильнее падает снег.

Биолюминесценция

Женщины дошли до речки, что за большой лесной дорогой, в которую упиралась тропинка от их дома. Речка журчала, разливалась, да и Красный ручей как будто стал больше, полноводней, чем раньше. День клонился к вечеру, косое солнце сквозило в пространствах между ветвями елей, подсвечивало кучки нерастаявшего снега, болота-разливы талой ледяной воды.

«Смотри!» – в снегу, в глубине леса Инна нашла кусочек ствола небольшой березы. Внутри он был странного сине-зеленого цвета.

Сегодня утром Инна видела за окном их дома уток и селезней на Красном ручье. У него слишком сильное течение, и птицам приходилось бороться, чтобы их не засосало в трубы, проходящие под дорогой. Потом Инна подняла глаза и увидела в небе рядом с домом несколько летящих уток. Те утки, что видела Инна на ручье и в небе, – кажется, у них были вот такие же необычные сине-зеленые перья. Раньше в этом поселении таких уток не видели.

«Прелая березовая древесина такая бывает и светится в темноте, – сказала Анна про деревяшку, – раньше из прелых березовых поленьев варили кашу – что-то вроде густого киселя. Наверное, древесина бывает такого цвета, если обсеменена соответствующими микроорганизмами. Роман говорил, что видел здесь сине-зеленую, а в средней Сибири – фиолетовую и черную труху. Наверное, в прелой древесине может содержаться много люциферина». «Люциферина?» – удивилась Инна. «Да, это светоизлучающее соединение. Оно вызывает биолюминесценцию». «Все местные деревья полны люциферином, потому что это лес Люцифера!» – сказала не то в шутку, не то всерьез Инна. «Болотистый лес вблизи Ладоги – это лес Люцифера», – подтвердила Анна.

Женщины вернулись в поселение, взяв с собой этот кусочек березового ствола. Всю ночь был мощный снегопад, и утром за окнами снова оказалась зима, и даже лапы елей снова обсыпало снегом. Но за несколько часов все это растаяло. Надо было пополнить запасы, у женщин был автомобиль, большая проходимая машина, способная преодолевать приличное расстояние по пересеченной местности в любую погоду. Топливо тоже еще оставалось. Нужно было поехать в ближайшее более крупное поселение, пополнить запасы еды и снаряжения. Предупредили охрану и выехали за стену.

По дороге Анна и Инна видели за полями смерч. Инну это очень удивило. «Это территория бывшей Ленобласти, я здесь выросла. Я никогда не видела смерчей в Ленобласти, думала, что здесь их и не бывает». Он был темный, вертикальный, поднимался и сливался со свинцовыми тучами вдали. Пока женщины пополняли запасы в соседнем поселении, небо постоянно менялось: то оно было темным, свинцовым, то из-за туч вдруг начинало сквозить яркое солнце, озаряя небесный сумрак. В один из таких моментов, когда все вдруг залило светом, с неба посыпался град. Другая женщина, Ольга, которая продавала им снаряжение, сказала: «А мне приснилось сегодня, что вначале волна в полдома, а потом черный смерч ко мне приближается». Анна и Инна переглянулись. Когда они вернулись на машине обратно в свое поселение, выпал ледяной дождь.

А на следующий день на Инну упала ель. Она обходила поселение по кругу, был ее черед дежурить, как вдруг из ровной стены елей и берез, обрамляющих западный край поселения, одна ель выдвинулась вперед, резко качнулась и упала прямо на Инну. Все это было странно, слишком странно. Так деревья не падают. Такого вообще-то не бывает, что ты идешь – и вдруг дерево падает тебе на голову. Но так здесь происходит постоянно: природа забирает то одного, то другого.

Роман сказал Анне вечером у старой бобровой запруды: «За той упавшей на Инну елью мог стоять не-говорящий. И тот смерч за полями мог создать не-говорящий». «Ты напрасно их во всем обвиняешь – ответила Анна, – они просто иные». «Ну-ну, – Роман усмехнулся, – раньше мы их изолировали, а теперь вон сами за стенами от них прячемся…» Анна промолчала. «Древние, немые, молчаливые боги вернулись, – глухим голосом продолжил Роман, – и их предводитель – безголовый бог». «Почему безголовый?» Роман в ответ захохотал: «Всё просто: А ЗАЧЕМ ЕМУ ГОЛОВА?»