Сорок шесть минут: читать начало книги онлайн

Система втягивала меня. Я пассивно переходил в её подчинение, без страха и сопротивления, принимал контракт человека и моря, который я заучил ещё на «Крузенштерне» (доводилось пройти в своё время от Форер до Бордо). Койка, рундук, трёхразовое питание, отсутствие связи с мобильным внешним миром и книжка вместо мессенджеров на ночь. Ещё неотъемлемое сближение с новыми людьми, которые, конечно, откроются через пару дней своими тёплыми очаровательными сторонами, а пока они для меня, равно как и я для них, – в общем, все мы – морские ежи.

Первым раскрылся высоченный атлет Олег, служивший в команде шлюпочным капитаном. Его ответственность – доставить всех желающих с борта на берег и обратно на специальной надувной военно-десантной лодке. Он был поставлен Хрулёвым в лекционную программу как участник полярной экспедиции. Огромный, смущающийся и по-детски взволнованный, он поведал историю столетней давности по следам сверхчеловека, культового ледового камикадзе Валерия Альбанова. Короткими, несмелыми, тихими фразами, переключая слайды, Олег описал историю схождения Орфея в ледяной ад. Он вычислил по дневникам Альбанова нескольких пропавших без вести участников, с телами которых за сто с лишним лет ничего не могло произойти на безлюдном клочке Земли Франца-Иосифа. Снарядив экспедицию товарищей, пять лет тому они прибыли на место и в течение месяца нашли одного несчастного в полной амуниции, но без головы. Он и до сих пор ждёт своего часа предания земле, подобно арктическому Паганини, ибо законодательно его просто так не захоронишь. История так захватила меня, что я теперь понимал каждое негромкое слово Олега. «Настоящий смельчак – на публике может позволить себе неуверенность», – подумал я.

Когда Олег почувствовал, как в жилах присутствующих стала остывать кровь, он переключился и стал рассказывать про приставучего белого медведя, который всех извёл своим любопытством, перегрыз вещи и вывалялся в соляре. И ещё о том, что плывущий медведь – самое беззащитное животное в Арктике и никогда ни на кого не нападёт. Гризли по сравнению с белым куда более коварная и беспощадная машина.

Верхние палубы жили привычной жизнью: по судну сновали члены команды, в столовой работали женщины, явно чьи-то жёны, бок о бок живущие на судне с мужьями, улыбчивые, уставшие, потому что ходить в море в основном дело не женское.

Иные – угрюмые, неряшливые – люди подымались наверх с нижних палуб – из машинного отделения, из «маслопупской», как уничижительно говорят о них обитатели верхней палубы – штурманы. Штурманы же (или же, если совсем уж точно, «штурманА»), в свою очередь, были ненавидимы механиками, и эта морская война «мышей и лягушек» известна на море издревле.

Человек, содержащий свойства и тех и других, – это боцман. Боцман, как белка на плавучем ковчеге жизни, объединяет верхние и нижние миры-палубы.

Вот и сейчас чудной, с подвижными синими глазами боцман Кирилл, мальчишеского вида, спорил с Хрулёвым на камбузе. Хрулёв обожал боцманов и видел в них элементы извечного фольклора и даже смотрел на них с лёгкой завистью.

– Кирилл, – шипел Хрулёв, – я рассчитывал на вас как на доброжелательного, честного, в общем-то нескучного человека. Как же так… Ну что, трудно было прийти сюда?

– Вы понимаете, – чирикал странноватый Кирилл, прижимая руку то к груди, то к голове, – разве не понятно? Я же объяснял вам ситуацию по судну, тем более мы идём домой, – последние три слова Кирилл отчеканил, прямо глядя в глаза. – Это судно, а не катер с парусом. – Кирилл поднял палец руки вертикально вверх и комично посмотрел на него.

Дальнейший диалог смотрелся более чем выразительно, но смысла никакого не имел.

– Это было в шесть часов вечера, – парировал Хрулёв, овладевая генеральской выправкой и повышая голос. – Неужели сложно было прийти?

– Я же вам объяснял: мы идём домой, а это моё судно, и я на нём уже 17 лет, – отвечал невпопад Кирилл.

– Испугался, струсил, – вторил Хрулёв, – мог прийти хотя бы на 15 минут!

– Что случилось? – вяло спросил Приймаченко у Хрулёва.

– Обещал прийти на пельменный аврал и не пришёл, – блеснул черными глазами притворно разгневанный Хрулёв.

Пельменный аврал – старинное развлечение на российских судах: лепка пельменей всей командой. В каждую порцию ради хохмы добавляется «сюрприз», кто во что горазд: лук, перец, ореховая скорлупа. Но впечатление производит смелая не по-детски передозировка.

На этот раз после разбора пельменей по тарелкам внезапно заорал и вскочил со своего места Лёвушка, разжевав сюрпризную закладку. Убежал полоскать рот со слезами на глазах.

– Две ложки соли положил, – злодейски пробормотал Хрулёв, – сработало. Ха-ха.

Совсем не верилось, что здесь, в двадцати милях от нас, существует цивилизация маленьких умных людей, спускающих на воду бумажные фонарики, придумавших самый разумный автопром и аудиотехнику, над которой мы тряслись в восьмидесятые. Таинственные, улыбающиеся как бы ни для кого, они живут вон на тех островах, откуда нам уже приходят эсэмэски про роуминг, как издёвки.

Тех, кто жил в Японии, я знал мало. Штатный московский корреспондент-новостийщик Така, которого я показывал даже своим детям, и еще одна «японка», которая проводит время в Токио на протяжении семи месяцев, а потом приезжает в Крым в виноградные колхозы. Все её в колхозе называют Гейша. Она пьёт крымский брют, хохочет и рассказывает, какие маленькие у японцев члены. Эта информация меня не обескураживает. Наоборот, за этим наветом я вижу компактность и целостность нации. Представления о необходимом и достаточном.

Говорят, в восьмидесятые рядовой японец потреблял стружку тунца поверх порции риса – единственная форма белка в рационе. Линейные параметры развивать неоткуда.

Вечером, наконец облачённые в свежие футболки, до сих пор малозаметные, но теперь с чувством собственной значимости туда-сюда стали сновать музыканты. В кают-компании они долго выбирали место для «правильного угла работы с аудиторией», как суетливо бормотал один из них. Все просто: гитара, два голоса, даже без микрофонов. «Душеспасительные ребята», – подумал я. Где угодно, на облучке – так и надо, и даже посудомойки подпевают им. Жаль, что я слушаю все англоязычное. Отыграли сет, выдохнули, пропотели, ушли – вернулись через полчаса снова обычные и уже, как видно, накатившие.

– На, Гоша, выпей, не мучайся, – протянул панибратски стакан с виски Хрулёву разгорячённый Приймаченко.

Хрулёв взял стакан, подержал в руке, вдохнул, выдохнул и уверенным жестом вернул стакан соблазнителю, восстановив, как говорят психологи, дистанцию, ведь последний был на полтора десятка лет младше. Хрулёв действительно был в завязке.

Милые картины «водной жизни» меж тем не соответствовали моим походным чаяниям. Душа ожидала кайфа.

Наплывала грустная философская думка: с возрастом уплощаются эмоции, чудеса воспринимаются ровнее. «Ну сопки, ну котики, ну Японские острова вдалеке, – думал я. – Это же не в берлоге с тигрицей переночевать или с Дерсу Узала самосадом раздымиться, ну хотя бы с Хрулёвым бухнуть».

Внутренний будильник изменил ритм моих пробуждений, и вдруг случилось невозможное. Я стал просыпаться в шестом часу утра, заваривать чай в термосе и выходить на верхний мостик встречать рассвет. Так было трижды, и все три раза наверху монотонно и размеренно делал зарядку один и тот же человек – капитан. Ему непросто давались наклоны, но он ритмично «отмахивал» положенные повторения, уподобляясь механизму прочному и бесперебойному. Идею подойти поближе и поболтать с капитаном, делающим зарядку на рассвете, я сразу отмёл. Это было бы вмешательством в его сакральное деяние, из-за которого совершало движение Солнце, такое же древнее и седое, как и сам капитан.

В этой равновесной системе движения небесных тел я вдруг почувствовал, что стал мал и жалок. «Бог тоже должен делать зарядку», – думал я, прихлёбывая чаек и становясь все меньше и меньше. Скоро я и совсем исчез для этих двоих, превратившись то ли в элемент такелажа, то ли в пятно помета чайки.

Ранний утренний мир упразднил меня, и от этого стало легко. Каждые десять минут свет менялся, сопки становились то телесно-теплыми, то безжизненно-холодными, когда тучи закрывали свет. Мне подумалось, что если однажды солнце русской поэзии в лице Пушкина закатилось (как сказал Одоевский), то здесь, близ Японии, солнце русской поэзии восходит в отместку каждое утро снова и снова. Оно плывёт над сопками, над волнами Японского моря, над непогрешимой утренней зарядкой капитана, заглядывая в каюты и даже к Хрулёву, который всё-таки напился.

Прошёл час, и я спустился на камбуз.