Видение о Петре Пахаре: читать начало книги онлайн

Пилигримы просят Петра быть их проводником. Он соглашается идти с ними, но лишь после того, как вспашет свои пол-акра земли у большой дороги. На вопрос дамы под вуалью (a lady in a sklayre), что же им, женщинам, делать, пока он будет пахать, Петр советует милым дамам (lovely ladyes) своими длинными пальцами, которыми они вышивают шелком ризы для капелланов, зашивать его мешок, чтобы не просыпалась его пшеница. Женам и вдовам советует он прясть шерсть и лен, делать ткани и учить этому своих дочерей, позаботиться о нуждающихся и нагих. Обращаясь ко всякого звания людям (alle manere of men), он приглашает их деятельно помогать в работе тому, кто добывает им пропитание. Рыцарю, сочувственно и горячо отозвавшемуся на его слова, Петр обещает всю свою жизнь трудиться, и сеять, и выполнять другие работы с условием, что рыцарь будет охранять святую церковь и его от расточителей и злых людей, которые разоряют этот мир, что он смело будет охотиться за зайцами и лисицами, за медведями и барсуками, которые ломают его изгороди, что будет приручать соколов, чтобы убивать диких птиц, пожирающих пшеницу на его участке (croft) и не будет притеснять своих держателей и крепостных (bonde-men). Рыцарь охотно соглашается всю свою жизнь действовать согласно его словам. Прежде чем начать пахать свои пол-акра вместе с приглашенными помогать ему пилигримами, Петр оглашает свое завещание.

Приступают к работе. Многие усердно помогали Петру. Но нашлись и такие, которые «сидели за пивом и помогали пахать его пол-акра своим «гей! троли-лоли!» Петр грозит им, что если они не примутся за работу, «ни единое зерно, которое здесь растет, не порадует их в нужде». По просьбе его рыцарь делает предостережение бездельникам и расточителям, угрожая им карой закона. Но они не унимаются. Тогда Петр призывает Голод и просит его «отомстить за него этим расточителям, которые разоряют этот мир». Бездельники в страхе принялись за работу, «и что Петр ни просил их делать, они кидались на это как ястребы». «Тогда Петр сжалился над ними и просил Голод уйти домой в свою землю и там оставаться», но перед уходом просил его дать ему совет, «как лучше всего поступить с нищими и попрошайками», которые после его ухода «опять станут совсем плохо работать».

Голод держит пространную речь, испещренную латинскими цитатами из священного писания. Но прежде чем уйти, он хочет пообедать и выпить. Петр извиняется, что не может угостить его, как бы хотел, пока не снимет жатвы со своего участка. «Все бедные люди стали приносить горох в стручках, бобы и печеные яблоки... лук и кербель[4] и много спелых вишен и предложили Петру это приношение, чтобы ублаготворить им Голод». Наступила жатва, «на рынке стало появляться новое зерно (newe corne cam to chepynge). Тогда народ обрадовался и стал кормить Голод самым лучшим образом, поить хорошим элем, как учил их Объедало, и они усыпили Голод».

Но лишь только настало изобилие, расточитель не захотел больше работать, а нищий не стал есть хлеб пополам с бобами, но стал требовать французского хлеба из чистой пшеницы и из крупитчатой муки и самого лучшего и самого темного эля. И рабочие (laboreres) уже не соглашались есть за обедом овощи, простоявшие ночь, и ветчину, но требовали свежеизжаренного мяса или рыбы, изжаренной или испеченной, и притом как можно более горячих (chaude or plus chaud), чтобы не простудить желудка; стали требовать они и высокой заработной платы. Петр предупреждает рабочих, что если они не будут работать, опять наступит голод и от наводнения и дурной погоды не будет плодов.

Правда посылает Петру купленную им индульгенцию для него и для его наследников на вечные времена, а также для всех тех, кто помогал ему пахать, сажать или сеять или в другом каком занятии (myster) пособлял ему, а также для королей и рыцарей, «которые охраняют святую церковь и справедливо в царствах своих управляют народом», для епископов, если они знают оба права, чтобы поучать народ, и «насколько могут, исправляют всех грешных», для купцов, если они из своих барышей «улучшали госпитали и помогали несчастным и усердно исправляли дурные дороги и чинили мосты... выдавали замуж (бедных) девиц или делали их монахинями, снабжали пищей бедных людей и заключенных и отдавали школьников (scolares) в школы или в обучение какому-нибудь ремеслу (craftes), помогали религиозным орденам и давали им лучшие ренты». Получает прощение и тот из законников, кто защищает бедного, невинного и никого не обижающего, «помогает ему в его беде, не ища подарков и из любви к господу нашему объясняет ему закон так, как сам ему учился», а также «все живущие рабочие, которые живут с помощью своих рук, которые честно берут и честно приобретают и живут в любви и законе благодаря своим кротким сердцам». Прощение получат «старые люди и седые, бессильные и беспомощные, и женщины с детьми, которые не могут работать, слепые и больные и со сломанными членами, которые переносят это несчастье с кротостью». Священник, здесь находившийся, пожелал прочесть полученную Петром индульгенцию, чтобы «истолковать каждую ее статью (clause) и перевести на английский язык». Оказалось, что она состоит всего из двух строк:

Священник усомнился в действительности такой индульгенции, и между ним и Петром завязался горячий и шумный спор, разбудивший автора. Размышляя о том, что он видел во сне, о том, как священник доказывал, что Делай добро (dowel) вовсе не есть индульгенция, автор решает, что Делай добро превосходит индульгенции, двухлетние и трехлетние мессы и епископские грамоты, и что Делай добро в день суда будет принято с почетом и превзойдет всякое прощение, даваемое церковью святого Петра. Он говорит: «Будь у вас хоть полный мешок индульгенций и грамот провинциалов, и хотя бы вы находились в братстве всех четырех орденов и имели двойные индульгенции, но если вам не поможет Делай добро, я ставлю эти ваши патенты и ваши индульгенции ни во что!»

Это решительное заявление Ленгленда достаточно определенно характеризует его отношение к католической церкви. Вся его поэма является, можно сказать, сплошным обвинительный актом против католической церкви и ее представителей, начиная с приходских священников и кончая самим папой, превратившим религию в доходную статью для себя самого и для всех ее служителей, совсем забывших свои обязанности в отношении к своим пасомым, всецело преданных интересам и утехам мирской жизни, нередко не умеющих разобрать ни одной фразы из «Псалмов Давида», но зато завзятых охотников с собаками и соколами, не имеющих соперников в уменье выследить в поле зайца.

Едва ли не самой одиозной фигурой в глазах автора является монах, в особенности нищенствующий монах, и он не жалеет красок, чтобы как можно рельефнее изобразить его во всем его моральном неблагообразии. В виде нищенствующего монаха (frere) он даже выводит на сцену один из семи смертных грехов (Гнев) и не советует лордам звать этих «божьих людей», когда с ними приключится горе. Нечего и говорить, что полученная Петром Пахарем индульгенция не распространяется на этих «мнимых нищих» монахов (frere the faytoure) и на весь их орден (and folke of his ordre). Мы уже видели, как продавец индульгенций (pardoner) проповедовал собравшимся возле него мирянам, отпускал им грех нарушения обетов поста и добывал своей буллой кольца и брошки. «Так они отдают свое золото, чтобы содержать обжор», — замечает с негодованием автор. Видели мы уже и пилигримов и паломников, отправлявшихся толпою к святому Якову и к святым в Риме, но никогда не слыхавших о Правде и не знавших к ней дороги, и пустынников с их подругами (wenches), наряжавшихся в рясу, чтобы вести легкую жизнь. Да им и не нужно было знать дороги к Правде: их духовные руководители и сами ее не знали, и учили их, что посты, посещение гробниц угодников, покупка индульгенций, денежные вклады в Церковь и монастыри и иные подобные богоугодные дела вполне обеспечивают им загробное благополучие.

Религии, выродившейся в лишенный всякого морального содержания формализм и обрядность, Ленгленд противопоставляет религию, состоящую в выполнении «божьего закона» (lawe of god), заключающегося в Евангелии и требующего от человека деятельной любви к людям (dowel), перед которой голые личные добродетели — правдивость (be trewe of yowre tonge), честное добывание средств к жизни, детская чистота, целомудрие — так же бесполезны, «как светильник, внутри которого нет огня». Для него весь смысл религии в деятельной любви к людям, которая представляет собой «прямые ворота, ведущие на небо».

В глазах Ленгленда религия из чисто личного дела, заботы о спасении собственной души, становится социальной функцией, общественным служением. Кроме деятельной любви к людям для христианина обязателен труд. Истинным христианином является тот, кто трудом своим содержит себя и помогает нуждающимся в его помощи. Этим он исполняет завет бога, повелевшего человеку «трудиться для приобретения средств к жизни». Завет этот, по мнению Ленгленда, помнит один лишь земледелец, своим трудом не только содержащий себя, но и создающий средства к жизни для других классов общества, у которых он видит одно лишь желание как можно больше взять у него, ничего ему не давая и всеми способами эксплуатируя его темноту и беспомощность для того, чтобы вести праздную жизнь и наслаждаться ее радостями.

На «прекрасном поле, полном народа», которое Ленгленд увидел во сне, заснув на Мальвернских холмах, взор его остановился прежде всего на тех, среди «всякого сорта людей» (alle maner of men), которые «ходили за плугом, редко предаваясь веселью; насаждая и сея, они несли очень тяжелую работу и добывали то, что расточители (wastours) прожорливо истребляли». А между тем другие классы общества лишь постольку имеют право на продукты труда земледельца, а вместе с тем и право на существование, поскольку они выполняют свои общественные обязательства, как он свои. Петр Пахарь «из любви к господу небес» обещает, пока он жив, давать мясо и хлеб богатым и бедным, «людям всякого звания» (alle maner of men), лишь бы они оказывали деятельную помощь в работе тому, кто добывает им средства к жизни.

Неудивительно, что земледелец Петр Пахарь (Piers the Plowman), несущий праведный труд и своим праведным трудом добывающий средства к жизни для всех членов общества, «служащий Правде в течение всей своей жизни», один из всех знает путь к Правде и охотно указывает его всякому, кто хотел бы идти по этому пути, и Правда дает ему индульгенцию, прощающую ему и его наследникам их грехи на вечные времена, распространяя ее и на «всех, кто помогал ему пахать, сажать или сеять или в другом каком занятии мог пособлять Петру». В индульгенцию эту, как мы видели, включены и короли, и рыцари, и епископы, если они добросовестно выполняют свои обязанности, и законоведы, защищающие бедных, не ища подарков, и купцы, если они свои барыши употребляют на добрые и общественно полезные дела, а также рабочие, «которые живут с помощью своих рук».

Но не упомянуты в этой грамоте нищие и попрошайки, не испытывающие нужды, лишь обманывающие народ и выпрашивающие у него то, что должны были бы получить действительно нуждающиеся. Не включены в эту грамоту также монахи, приходские священники, продавцы индульгенций, пилигримы, паломники. Ничего не сказано в ней и о верховном главе католической церкви.

Как было указано выше, текст В поэмы о Петре Пахаре был написан Ленглендом около 1377 года, последнего года царствования Эдуарда III.

Это было очень тревожное время и в политическом, и в социальном отношении. Отошли в далекое прошлое блестящие победы, одержанные английским оружием во Франции и покрывшие лаврами короля Эдуарда III и его старшего сына Эдуарда, Черного принца. Английские войска терпели одну неудачу за другой. Война все продолжалась, истощая средства и терпение народа все новыми и новыми налогами, которым не предвиделось конца. Старый король превратился в безвольную игрушку в руках его второго сына Джона Гентского (John of Gaunt), герцога Ланкастерского, ставшего фактический главою государства и беззастенчиво пользовавшегося своей властью. Черный принц, народный кумир и надежда всех тех, кто видел в нем будущего короля, умирал от неизлечимой болезни.

Герцог Ланкастерский стоял во главе небольшой, но тесно сплоченной и хорошо организованной клики, главную роль в которой играли самые деятельные члены Королевского совета — лорд Латимер (Latimer), пользовавшийся полным доверием герцога и короля, лорд Невилл, зять и наследник Латимера, и Ричард Лайонс (Lyons), один из богатейших лондонских купцов, финансировавших клику и за это получивший в свое полное распоряжение источники самого широкого обогащения за счет государственного казначейства и карманов населения страны.

Лайонс получил от лорда Латимера и других, с ним заодно действовавших членов Тайного совета, право вывозить свою шерсть на континент, минуя Кале, через который обязательно должна была проходить английская шерсть, так как здесь она облагалась пошлиной английскими чиновниками. Он доставал разрешение таким же путем уклоняться от уплаты законных сборов и для других купцов, за что получал с них большие суммы денег. Мало того, он стал откупщиком самих пошлин в Кале и повысил их норму, установленную парламентом, удерживая излишек в свою пользу, и, призванный парламентом к ответу, он заявил, что делал это «по повелению короля и его совета», что вполне соответствовало действительности. Вместе с лордом Невиллом он скупал за бесценок долговые обязательства короля у потерявших всякую надежду кредиторов и потом полностью получал всю сумму долга из государственного казначейства. Вместе с лордом Латимером он, как в этом обвиняли его в Добром парламенте, «скупал все товары, которые шли в Англию, и устанавливал на них цены по собственному усмотрению, создавая этим в стране такой недостаток в предметах, которые можно было купить, что простой род людей мог жить лишь в скудости».

Кроме самих главарей, в том же направлении орудовали и более мелкие дельцы, покупавшие у них разные концессии и привилегии и всецело от них зависевшие. Один назначался мэром в Кале, другой — контролером пошлин в Ярмуте, третий получал монополию продажи вина в столице и, устранив таким путем всякую конкуренцию, поднял цены на вина выше уровня, установленного городскими властями. Вся эта явно преступная организация, расхищавшая государственное и общественное достояние, имела своим духовным вдохновителем герцога Ланкастерского, действовавшего при явном попустительстве впавшего в маразм престарелого короля и извлекавшего огромные барыши из этого так искусно и широко организованного коммерческого предприятия.

Король утратил в глазах народа всякое уважение, чему способствовала еще его связь с некоей Алисой Перрерс, которую он наградил богатыми земельными и денежными пожалованиями, не остановившись даже перед пожалованьем ей драгоценностей своей покойной жены. Это очень шокировало английское общество, уже и без того возмущенное наглым поведением хищной фаворитки, бесцеремонно являвшейся в суды во время заседания, чтобы поддерживать здесь своих друзей, попавших на скамью подсудимых, и оказать устрашающее давление на судей, как это делали в те времена многие представители крупной знати.

Общественное негодование, вызванное бесчинствами Джона Ланкастерского и его шайки, долго сдерживаемое, наконец прорвалось. 29 апреля 1376 года начались в Лондоне заседания парламента, который принужден был созвать Тайный совет короля, очутившись перед совершенно пустыми сундуками государственного казначейства. На просьбу канцлера разрешить налог Палата общин решила отвечать отказом, пока не будет призван ею к ответу Тайный совет короля. Удалившись на совещание в здание капитула Вестминстерского аббатства (the Chapter House) и получив разрешение пригласить на совещание некоторых из членов Палаты лордов, общины решили выступить против членов Тайного совета с обвинением в совершенных ими государственных преступлениях. Выбрав своим спикером Петра де ла Мар, одного из двух рыцарей, представлявших графство Герифорд (Hereford), они явились во главе с ним в парламент и приступили к выполнению задуманного и обсужденного на совещании плана атаки.

Спикер заявил, что общины отказываются давать деньги правительству до тех пор, пока жалобы народа не будут удовлетворены, что король обеднел, потому что его советники сами поглотили его доход, что если бы не «тайные друзья короля», казна была бы еще полна, и что поэтому разрешать дальнейшие налоги до проведения реформы не было бы добром ни для короля, ни для королевства. Затем он перечислил те главные способы, какими была ограблена нация, и просил короля назначить время для выслушивания обвинений, направленных против виновных.

Лайонс, лорд Латимер, лорд Невилл и еще ряд лиц были обвинены общинами перед лордами в ряде преступлений и были признаны лордами виновными. Лайонс был присужден к тяжелому штрафу, лишен прав и заключен в тюрьму. Лорд Латимер был присужден к тюремному заключению, лишен всех своих должностей и вычеркнут из списка членов Тайного совета, как и его зять лорд Невилл. Преследованию подверглась и Алиса Перрерс. Парламент издал приказ, запрещавший женщинам, в частности Алисе Перрерс, являться в суд для поддержки своих дел. Она была позвана в Палату лордов и должна была поклясться, что не будет приближаться к королю под страхом изгнания и конфискации имущества. Епископам был дан приказ отлучить ее от церкви, если она нарушит свою клятву. Один Джон Гентский остался невредим. Он даже сам участвовал в осуждении лорда Латимера и призывал к ответу Алису Перрерс, бывшую с ним заодно.

Перед концом сессии парламент, за которым утвердилось в истории название Доброго парламента, составил план парализовать влияние Джона и власть его над королем и королевством и для этого избрал советников для короля, из которых некоторые должны были быть постоянно при короле, причем по крайней мере двое из них должны были вести все сношения с королем по делам политики. Членов этого совета общины выбрали не из друзей герцога Ланкастерского: некоторые из них были его злейшими врагами, большинство же других принимали активное участие в осуждении его сообщников. Прежде чем разъезжаться по домам, общины выслушали ответы короля на их петиции, далеко не удовлетворившие их и свидетельствовавшие о том, что король далеко не сочувствовал всему тому, чем они прославили Добрый парламент, и готов был сделать с своей стороны все, чтобы уничтожить результаты их деяний.

Ждать этого пришлось недолго. Не успели рыцари графств и депутаты от городов оставить Лондон, как по-прежнему всемогущий Джон Ланкастерский, ставший более наглым, чем когда-либо, совершенно отменил все, что было сделано ими. Лорд Латимер и другие сподвижники герцога опять вернулись к власти. Совет, назначенный общинами, чтобы управлять королем и королевством, без всякой церемонии был распущен. Алиса Перрерс опять заняла свое место возле короля. В заключение король заявил, что Добрый парламент вовсе не был парламентом. Спикер этого парламента, Петр de la Маге, был схвачен и брошен в тюрьму, где он едва избежал смерти, грозившей ему от руки клевретов Алисы Перрерс, которая также хотела отомстить ему за его смелые выступления против нее и ее друзей и покровителей[5].

Все пошло по-старому. Придворный кот (a cat of a courte) по-прежнему «играл с крысами и мышами в опасную игру» (pleyde with hem perilouslych), по-прежнему «царапал их, хватал их и держал в своих когтях (cracche us, or clowe us and in his cloches holde)» (Prol. II, 151, 154). Так и не удалось им надеть на него ошейник и привесить к нему колокольчик, чтобы заранее знать о его приближении. И леди Мид по-прежнему была в чести и славе.

Если имя Джона Ланкастерского стало ненавистным для всех классов английского общества, материальные средства которого он отдал на разграбление организованной им банде высокопоставленных хищников и аферистов, то, может быть, еще большей ненавистью пользовалось оно у высших представителей английской церкви, имевших особые причины ненавидеть его.

Джон Гентский стоял во главе образовавшейся при дворе сильной антицерковной партии, враждебной преобладанию духовенства в центральной администрации и мечтавшей о секуляризации, об отобрании в пользу государства несметных земельных богатств английской церкви. В этом деле сочувствие самых широких кругов английского общества было не на стороне церкви. В то время как английский народ не переставал платить все новые и новые налоги для ведения затянувшейся на целое столетие войны с Францией, английское духовенство заботилось лишь о том, как бы оградить свои богатства от государственных налогов. Роскошная, чисто светская жизнь князей церкви, мало заботившихся о своей духовной пастве, полное погружение монашеских орденов и, в частности, орденов нищенствующих монахов, в чисто мирские задачи накопления земельных и движимых богатств, жадность, корыстолюбие и невоздержанная жизнь монахов, особенно часто бросавшаяся в глаза у нищенствующих монахов, с которыми население чаще всего встречалось, — все это создавало отрицательное, нередко и прямо враждебное отношение народа к своим духовный руководителям, больше стремившимся брать у него, чем давать ему, и оставлявшим его без всякого духовного попечения.

Антицерковная партия нашла самую деятельную поддержку у оксфордского профессора и ученого богослова Джона Уиклифа[6]. Как известно, Иоанн Безземельный принужден был признать себя вассалом папы и обязался за себя и за своих преемников уплачивать папе ежегодную подать в тысячу марок. Эдуард III уже тридцать три года не посылал в Рим этой дани. И вот в 1366 году папа Урбан V потребовал от него уплаты огромной недоимки. Созванный королем парламент наотрез отказался платить недоимки, мотивировав это тем, что «ни король Иоанн, ни какой-либо другой король не имел права отдавать в подданство себя, свое королевство и свой народ без соизволения и согласия парламента», что Иоанн подчинился папе «без согласия народа и в противность своей коронационной присяге». Светские лорды заявили при этом, что если папа вздумает силой отстаивать свои притязания, они будут сопротивляться до конца. С этих пор никогда уже не было слышно о притязаниях римского престола на сюзеренитет над Англией и на ежегодную дань.

Какой-то монах выступил с протестом против принятого парламентом решения, утверждая, что английский король, отказавшись платить папе ежегодную подать, обусловленную договором Иоанна с папой, тем самым терял право на управление Англией. С возражениями на этот протест выступил Уиклиф, именующий себя королевским капелланом, «охотно берущим на себя обязанность отвечать». Он выпустил ученый трактат, в котором проводит в качестве основной мысли взгляд, что государство имеет право в случае нужды лишать церковь ее владений, и приходит к выводу, что передача королем Иоанном своей страны папе в качестве платы за освобождение его от отлучения, а страны от интердикта сама по себе была симонией и потому не имеет законной силы.

Естественно, что это выступление Уиклифа сблизило его с антицерковной партией при дворе, и ему стали давать ответственные поручения. В 1370-х годах, когда Джон Ланкастерский уже держал в своих руках фактически верховную власть в государстве, между ним и Уиклифом уже установились близкие отношения. Близость ко двору и к антицерковной партии обеспечила Уиклифу возможность свободно развивать свои взгляды, все дальше и дальше отходившие от учения католической церкви, и делала безуспешными все попытки церковных властей пресечь его враждебную церкви деятельность.

[4] Кербель (кервель) — дикая петрушка. — Прим. изд.

[5] 1) Chronicon Angliae Auctore Monacho quodam Sancti Albani, Ed. Edw. M. Thompson. London, 1874 (Rolles’ series); 2) Rotuli Parliamentorum, v. II. W. Stubbs; 3) Constitutional History, v. II; 4) England in the Age of Wyclyffe by George Macaulay Trevelian. London, 1899.

[6] Об Уиклифе, о его деятельности и учении см.: 1) Fasciculi Zizaniorum Magistri Johannes Wyclif. Ed. Rev. W. W. Shirley. London. 1858 (Rolls’ series); 2) Chronicon Angliae Auctore Monacho quodam Sancti Albani. Ed. Edw. M. Thompson. London. 1874 (Rolls’ series); 3) The English Works of Wyclif hitherto unprinted. Ed. by F. D. Matthew. London. 1880 (Early English Text Society); 4) W. Stubbs, Constitutional History, II; 5) John Wyclif and his English Precursors by prof. Lechler, Transl. by P. Lorimer. Vol. I—II. London. 1878; 6) England in the Age of Wycliffe by George Macauly Trevelian. London, 1899; 7) Wycliffe and Movements for Reform by Reginald Lane Poole. London. 1889 (из серии Epochs of Church History).