Но перемены были естественной частью существования всего сущего. Даже горы менялись, бесконечно медленно, на протяжении эпох. Почему бы и ботам не измениться?
Ронин открыл дверь и шагнул внутрь. Прямо перед ним была часть стены, создающая небольшое фойе и приглушающая ритмичный стук музыки, доносящийся снаружи. В пространстве доминировал широкий, массивный бот, по крайней мере, девяти футов высотой. Его двойная оптика отчетливо сфокусировалась на Ронине, когда бот поднял свои толстые руки и сложил их на своей помятой металлической груди. Символ Военачальника был отчетливо виден на его левом плече свежей красной краской.
Хотя источник знаний был неясен, Ронин знал, что этот бот был создан для ведения войны.
— Десять единиц за наблюдения, — сказало оно, голос исходил откуда-то из его шеи на подвесном тросе. У него не было подвижного рта.
Одна легкомысленная трата не повредит. Это могло означать на несколько патронов меньше, но в любом случае ему нужно было экономить с боеприпасами. Ронин достал из кармана желтую бумажку и бросил ее в протянутую руку бота.
Бот скрестил пальцы над кредитом.
— Ты тот самый скиталец, о котором упоминал босс?
— Я скиталец по Пыли, — ответил Ронин. — Не могу сказать, кого он имел в виду.
Он поднял голову, оптические заслонки слегка дрогнули, и издал электронное ворчание.
— Я Комп. Ты…
— Комп?
— Да. Сокращение от «Компактор». Если начнешь создавать проблемы, будешь иметь дело со мной. Ты этого не хочешь.
— Остроумное наблюдение.
Комп снова хмыкнул и вытянул большой палец, ткнув им в сторону. Ронин обошел фойе, оставив Компа без внимания, и вошел в главную комнату.
Его оптике потребовалось две секунды, чтобы приспособиться к беспорядочному освещению. Больше розовых и фиолетовых лампочек отбрасывали противоречивые блики на многочисленные отражающие поверхности, усиливая контрастный мрак, висящий в воздухе. Зеркала и полированные хромированные стойки и поручни сверкали по всему залу — на сцене, на барной стойке, вокруг дверей и даже на потолке.
В большей степени район Ботов, было местом вопиющим проявлением неповиновения Пыли. Возвращение к эпохе, которую никто не помнил. Эпоха до того, как сломленные люди сновали по разрушенному миру. До того, как грязь проникла во все, до того, как металл заржавел, а электронные умы пришли в упадок вместе с ним.
Люди, металлические и органические, были разбросаны на стульях. Некоторые сидели небольшими группами за столами, но большинство находились вдоль сцены. За стойкой бара стояли два синта, одна из них — высокая женщина в обтягивающем платье, подчеркивающем ее фигуру. Если не считать пульсирующего ритма музыки, в заведении было тихо. Ни разговоров, ни приветствий. В одном углу обнаженная женщина чувственно извивалась на коленях мужчины, но остальные посетители просто смотрели на сцену восторженными, голодными глазами.
Ронин сел за пустой стол, обратив свой взгляд к сцене.
Две женщины танцевали на противоположных концах, покачивая бедрами, проводя руками по обнаженной коже и накрашенным губам, поглаживая кончики сосков.
Что-то шевельнулось внутри него. Он долгое время обходился без сексуальной стимуляции.
Женщина слева двигалась с неторопливой точностью. Ее кожа была безупречной, изгибы щедрыми, груди упругими. И ее лицо было идеально симметричным. Синт. Она поймала его взгляд, улыбнулась и сжала свою пышную грудь.
Ронин посмотрел на другую женщину. По сравнению с ней, ее движения были хаотичными, меняясь в направлении и скорости. Едва заметное движение мышц под ее кожей и намек на ребра по бокам говорили о том, что она человек. Ее груди были меньше, а по внутренней стороне правой руки тянулись бледные шрамы. На животе, возле пупка, была родинка, и еще одна — на внутренней стороне бедра.
Наблюдая за ней, он выделил дополнительные внутренние ресурсы для составления карты ее движений. Должна была быть закономерность, должен был быть способ их предсказать. Минуты проходили во мраке; забытые, незначительные минуты, в которых доминировали гудящая музыка и дразнящая плоть. Молчаливые мужчины — и время от времени женщины — бросали предметы на сцену к ногам танцоров, нарушая окружающий ритм.
Хотя у нее не было предсказуемого рисунка, у нее было несколько подсказок. Ее движения были простыми, чувственными и, в конечном счете, повторяющимися. Когда она скользнула руками вниз, вдоль боков, и на долю секунды заколебалась, это означало, что они вот-вот сомкнутся над ее лобком. Если бы она не колебалась, то вместо этого провела бы ладонями по своим бедрам.
Выдала бы женщина в хижине такие признаки, будь у него достаточно времени, чтобы понаблюдать за ней? Он не мог знать.
Он проанализировал их формы; эта женщина была немного выше и казалась более упитанной, хотя у рыжей из хижины было больше мышечного тонуса на икрах. У обеих были длинные ноги и тонкие талии.
Но они танцевали совершенно по-разному.
Ронин навел оптику на лицо танцовщицы. В тех редких случаях, когда она открывала глаза, она бросала на толпу лишь беглый взгляд, прежде чем уставиться в потолок или стену. Ее губы были слегка приоткрыты, как будто в возбуждении, но это не отразилось на остальном выражении ее лица. Ронину доводилось видеть, как человеческие тела реагируют на сексуальные стимулы. На ее щеках не было румянца, ни один мускул не напрягся в ответ на ее удовольствие, ни малейшего движения на ее пассивном лбу.
— Мне сказали, что ты доставил неприятности моей охране, когда приехал в город.
Ронин повернул голову. Он не слышал приближающихся шагов. То ли из-за музыки, то ли из-за его сосредоточенного анализа, его беспечность была глупой ошибкой.