В это время другой солдат, румяный, пухлый, но флегматичный, о ленивыми и неловкими движениями, вынес из дому копию одной из картин ван-Эйка младшего в золоченой раме.
— Хороша рама, Бернгард, — сказал он коротконогому солдату, ухмыльнувшись, — для круглой нашей печки ведро угля заменить может. И гореть хорошо будет, — сухая, проскипидаренная.
— Давай ее ко мне сюда, Филипп, — попросил коротконогий.
Приняв картину от румяного, коротконогий также с размаху, как и химеру, бросил картину на дно кузова.
— Лети и ты пухом в ту же сволочную кучу.
Румяный посмотрел в кузов.
— Эх ты! Сразу двум бабам на картине морду пропорол!
— Все равно, холст пригодится.
Солдаты добродушно засмеялись.
— Смеются свиньи, а? — обратился Магуна к Альберту. И сам засмеялся. Солдаты подобострастно захохотали. Фельдфебель их остановил:
— Чего ржете? А вы, господин бельгиец, не огорчайтесь. Они народ добрый, мои ребята, если что и попортят, так это нечаянно. Они специалисты больше по живым бабам, а не по рисованным.
У Альберта горло сжалось в давящей спазме. Он боялся, что закричит. Он остановил свой взгляд на верхушке каштанового дерева у тротуара; сломанная ветка раскачивалась под ветром и не падала. Альберт распустил мускулы пальцев, сжавшихся было в кулаки. Фельдфебель Магуна злобно посмотрел на Альберта и сказал солдату:
— Убить мало таких подлецов. С ним ласково, а он молчит, как змея.
Коротконогий солдат снова появился из дому, нагруженный реликвиями. Подмышкой он держал древко знамени каменщиков, полотнище; же, развернувшись, волочилось по земле. Альберт против воли вскрикнул:
— По земле ведь волочится! Что вы делаете! Это — знамя.
— Знамя? Где знамя? Какое знамя? — коротконогий, паясничая, завертелся, оглядываясь кругом, и наступил на шитые золотом буквы: «Лета от рождества Христова 1302-е». Всей силой воли Альберт сдержал себя.
В эту минуту кто-то вскрикнул. Откуда донесся этот крик, — внезапный и печальный, как стон, — понять было трудно, потому что налетел ветер и ударил по стенам крупными каплями дождя.
Альберту показалось, что это голос Луизы. Может быть, она и Марике откуда-то наблюдали, что происходило у подъезда.
И вдруг засеял плотной сеткой холодный дождь, гонимый северным морским ветром наподобие переувлажненного тумана.
— К дьяволу, — проворчал Магуна, — не хочу я мокнуть из-за этой дряни. Бросай. Кончим после дождя.
Фельдфебель напомнил приказ, запрещающий Альберту отлучаться из дому, и полез в кабину к водителю. Коротконогий и румяный прыгнули в кузов.
Дождь пошел крупней и обильней.
— Трогай, — сказал Магуна.
Тогда Альберт подбежал к машине и попросил у Магуны разрешения прикрыть реликвии брезентом Магуна, подумав, согласился:
— Принесите и покажите брезент.
Альберт принес. Брезент понравился Магуне. И он взял его к себе в кабину.
— Я организую брезент. Это — хороший товар. А ваша рухлядь может немножко и помокнуть. Все равно в печке у нас высохнет. Идите спокойно к себе в дом. Проститесь с вашим имуществом перед разлукой. После дождя мы приедем и заберем оставшиеся картинки и прочие штучки.
Машина тронулась. Альберт вошел в дом.
В передней у порога валялась оброненная связка архивных бумаг из музея. Альберт поднял связку, осмотрел. То была история «пламенеющей девушки».
Альберту вспомнилось, как он собирал и хранил реликвии своего города; вспомнились вечера, когда он разбирал бумаги и читал о благородных делах своих сограждан, вспомнились тихие гордые думы о славном прошлом бельгийского народа, о величии трудолюбивой маленькой Бельгии; и ему захотелось прижать к груди этот сверток пожелтевших бумаг, спрятать, сохранить их.