Неприкасаемый: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Большую часть дня я посвятил обстоятельному осмотру квартиры. Разумеется, повсюду инкриминирующий материал, большинство я сжег. От огня стало так жарко, что пришлось распахнуть окна. Почему запах горелой бумаги всегда вызывает в памяти детство? Я, вспотев, в последний раз оглядывал помещение, когда услышал на лестнице шаги. Наверно, Данни, хочет подсказать верные ставки? Я вышел на площадку. В окне, на которое я не обращал внимания все годы, пока я здесь жил, виднелась зеленая туманная дымка, то ли уголок парка, то ли городской сад с деревьями, крошечными фигурками людей за работой, игрой или просто на отдыхе — не разобрать. Я поныне во всех подробностях помню этот вид из окна, выходившего в утраченный мир.

— Данни, — крикнул я. — Это ты?

Это был не он.

Все совершалось учтиво и благопристойно — Департаменту нельзя было отказать в хороших манерах. Первым по лестнице поднимался Мокстон, из службы безопасности; я его немного знал — белобрысый, с острой, на удивление невыразительной мордочкой. Он остановился и, придерживая одной рукой шляпу, а другой держась за перила, закинул голову и посмотрел на меня.

— Привет, Маскелл, — весело откликнулся он. — Как раз вы нам и нужны.

Следом шагал молодой увалень с прыщавым детским личиком; у службы безопасности, подумал я, абсолютно никакой логики: постоянно набирает самых неаппетитных парней.

— Это Броклбэнк, — скривив губы, представил Мокстон.

Итак, наконец оно настало. Я даже не удивился; если что и почувствовал, то ощущение, будто внутри опустилось на дюйм и плотно легло что-то очень тяжелое. Мокстон с юным Броклбэнком поднялись на площадку. Броклбэнк, прищурив глаза, как он вычитал в детективных романах, смерил меня взглядом. Новичок, которого взяли для практики на месте. Глядя на него, я улыбнулся.

— Фу, — облегченно произнес Мокстон, — ну и жарища! — Заглянул через мое плечо в спальню. — Наводили порядок, не так ли? Баннистер всегда был таким неряхой. Судя по запаху, разводили костер. Как это? Felo de se?

— Вообще-то, сэр, auto de fe — поправил Броклбэнк, поразительно правильно произнося слова; я бы никогда не подумал, что он из выпускников частных школ.

— Верно, — не глядя на него, согласился Мокстон. — Сожжение еретиков. — Не спеша прошел в спальню, встал посередине, оглядывая беспорядочно разбросанные вещи. Сотрудники службы безопасности любят такие набеги; в конце концов, подобные занятия оправдывают их существование. Броклбэнк, пыхтя как паровоз, стоял рядом, от него разило потом и дорогим одеколоном. — Полагаю, вы завязали здесь все узелки? — заметил Мокстон, искоса взглянув на меня своими пустыми глазами. — Не оставили никаких кончиков и чего-нибудь вроде? — Он постоял в раздумье, потом встряхнулся и вышел на площадку. — Послушайте, почему бы вам не съездить с нами в офис? Там и поговорили бы. Вы давненько там не появлялись.

— Вы меня арестовываете? — спросил я, с удивлением отметив свой надтреснутый голос.

Мокстон изобразил удивление:

— Ну что за мысли! Это дело полиции. Нет-нет, я же сказал — просто поговорить. Шеф просит на пару слов. — Он выдавил из себя кислую улыбку. — Позвали бы и Скрайна. Как понимаешь, небольшой междусобойчик. Они будут волноваться, если мы задержимся. — Как бы подбадривая, тронул меня за руку, кивнул Броклбэнку: — Будьте любезны, ступайте впереди, Родни. — Мы двинулись вниз за его мясистой спиной. Мокстон, помахивая шляпой, что-то мурлыкал про себя. — Вы из Кембриджа? — спросил он. — Как и Баннистер?

— Да, мы вместе учились.

— А я в Бирмингеме. — Снова холодный блеск глаз. — Не чета вам, а?

Броклбэнк вел машину. Мы с Мокстоном сидели сзади, отвернувшись и глядя каждый в свое окошко. Какими спокойными казались улицы — расплывчатый далекий антимир, подернутый легкой летней дымкой. Тяжело, как попавшая в сеть крупная рыба, запоздало поворачивались пугающие мысли.

— Вы, конечно, понимаете, — сказал я, — что я не имею ни малейшего представления о том, что происходит.

Мокстон не оторвал головы от окна, лишь прыснул смехом. Конечно, он был прав: надо начинать игру в первый же момент, когда тебе бросают вызов, а не когда ты уже в наручниках в машине. Или скорее ты ни на минуту не должен переставать играть, даже если ты наедине с собой в запертой комнате при выключенном свете и с одеялом на голове.

У Билли Митчетта был вид оскорбленного в своих чувствах, испытывающего душевные страдания школьника, до которого в дортуаре дошли слухи, что мать ушла из дома, а отец разорился.

— Господи, Маскелл, — воскликнул он, — это же черт знает что!

Я никогда раньше не слыхал из его уст бранных слов; меня это почему-то приободрило. Мы находились в конспиративном доме на окраинной улочке где-то к югу от Темзы. Мне всегда казалось, что в конспиративных домах было что-то от церковной атмосферы; обстановка нежилого помещения, очевидно, напоминала мне об отцовском кабинете, которым он никогда не пользовался, за исключением субботних вечеров, когда он готовился к воскресной проповеди. В нем всегда было холодно и царил еле ощутимый, не совсем приятный застойный дух, должно быть, порожденный годами благочестивого труда, исступленного самообмана и вездесущего страха потерять веру. Тот же затхлый пыльный запах щекотал мне ноздри и теперь, когда я сидел на жестком стуле посередине выкрашенной в коричневый цвет комнаты, позади в полумраке молча болтались без дела Мокстон и Броклбэнк, а передо мной, круто поворачиваясь через каждые три шага, заложив сжатые в кулак руки в карманы старого твидового пиджака, по потертому ковру взволнованно вышагивал Билли Митчетт, словно караульный, подозревающий, что убийца уже проскользнул мимо него и теперь ломится в опочивальню короля. Скрайн, наоборот, держался непринужденно, удобно устроившись в стоявшем под углом ко мне кресле, словно зашедший в гости дядюшка. Скромный изящный костюм, галстук в крапинку, узорчатые носки и неизменная хорошо раскуренная трубка. Я знал его лишь понаслышке. Без особого образования, но, по словам, весьма дотошный. Раньше служил полисменом в Палестине. Меня он не беспокоил. Вообще никто из них не вызывал во мне беспокойства; меня все это даже немного потешало, словно дурацкое представление, устроенное мне для развлечения, и мне не отводилось в нем другой роли, кроме как не очень интересующегося зрителя. Потом своим мягким, приятным голосом голубятника заговорил Скрайн. Им все обо мне известно, сказал он, о моей работе во время войны на большевиков (именно это слово он употребил — такое своеобразное, такое очаровательно старомодное!), о моих встречах с Олегом, словом, все. «Маклиш, Баннистер и вы. Конечно, и другие; но вы были той именно тройкой». Молчание. Он, улыбаясь, чуть запрокинув голову и приподняв брови, ждал. Знаю, что вы сочтете меня смешным фантазером, но я чувствовал себя точно так, как в то давнишнее утро, когда, проснувшись на рассвете, понял, что женюсь на Крошке. Почему-то то же ощущение воспарения, как будто охваченное пламенем, сверкающее золотом неземное подобие меня поднимается во вдруг воссиявшее небо. Скрайн шлепнул рукой по колену. «Ну давайте-же, — добродушно подбадривал он, — неужели вам нечего сказать?»

Я поднялся — имею в виду мое подлинное, материальное, оцепеневшее и потеющее «я» — и подошел к окну. За окном араукария, дико черная против солнца, и унылая полоска травы с голым, без единого цветка, бордюром. Из узкого верхнего окошка противоположного дома высунулся толстяк; он полностью заполнил окно и совершенно не двигался, так что создавалось впечатление, что он там застрял и ждет, пока кто-нибудь его вытащит. Я медленно достал из портсигара сигарету и закурил; действие это показалось мне невероятно наигранным. Странно, в каком свете видишь себя в подобных обстоятельствах. Я едва узнавал себя. «Билли, — сказал я не оборачиваясь, — помнишь тот день в конце войны, когда ты вызвал меня в Департамент и сообщил, что во дворце хотят, чтобы я съездил с одним поручением в Баварию?..» Я бросил в камин недокуренную сигарету, вернулся к стулу с прямой спинкой — до чего неодобрительно может глядеть такая вещь, как стул, — и сел, сложив руки и заложив ногу за ногу. Все это было раньше, только где? Билли, нахмурившись, озадаченно посмотрел на меня. Я рассказал о своей поездке в Регенсбург, о том, как тайком вывез сундук и что в нем было. «Шантаж, — сказал я, — никогда не казался мне нехорошим словом. Вообще-то даже наоборот». За окном трещала газонокосилка, старой модели, которую нужно было толкать. Я поглядел в окно. Толстяк высвободился из окна и теперь подстригал газон, толкая машинку каким-то странным старомодным способом — низко наклонившись, широко раскинув напряженные руки и далеко назад отставив толстую ногу. В памяти всплыло слово «фелюга». Пустые образы, мисс В., бесплодные фантазии в критические моменты; со мной всегда это бывает. Билли Митчетт достал незажженную трубку и принялся сосать, будто младенец пустышку; что до искусства курения, то Митчетту было далеко до Скрайна.

— Шантаж, — безо всякого выражения повторил он.

Я повертел в руках портсигар — что бы я делал без таких «подпорок»? — достал следующую сигарету и постучал ею по крышке. Ныне никто так не делает; почему в наше время существовала такая привычка?

— Все, что я хочу, — заявил я, — так это чтобы мне позволили жить как прежде, спокойно, без волнений. Я остаюсь в институте, мне сохраняют мое место во дворце, и я получаю рыцарское звание, как лично обещал Его Величество. В свою очередь, гарантирую, что буду молчать обо всем, что мне известно.

Я держался в высшей степени невозмутимо, если можно так сказать о себе. В подобные моменты я становлюсь абсолютно спокойным, своего рода инстинкт самосохранения, в одно и то же время примитивный и высокоразвитый. Я представляю своих былинных предков, преследующих в зарослях папоротника крупного лося, в момент, когда охотник и гончие замирают, глядя, как обреченная жертва поднимает украшенную тяжелыми рогами величественную голову, устремив на обидчиков полный страдания, затуманенный слезой взгляд. Снова последовало молчание, Скрайн с Билли Митчеллом переглянулись. Казалось, они вот-вот рассмеются. Билли прокашлялся.

— Послушай, Виктор, — начал он, — хватит пороть чепуху. Мы все здесь взрослые люди. Эта регенсбургская история известна уже много лет и ни для кого не представляет интереса. — Тут мне сразу все стало понятно. Им и так нужна была сделка — не менее чем мне. Моя неприкосновенность означала и неприкосновенность для них. Им вполне хватало скандала с побегом Боя и Маклиша. Я был обескуражен, более того, вконец растерялся. Шлепнул о стол козырную карту, а сидящие еле удерживались от хохота. — И все же тебе придется сотрудничать, — напуская на себя суровый вид, заметил Билли. — Побеседовать с присутствующим здесь Скрайном и его людьми. — Скрайн кивнул, прямо сияя от предвкушения предстоявших в последующие месяцы и годы захватывающих бесед; нашему общению суждено было, с перерывами, продолжаться два с половиной десятка лет.

— Само собой, — ответил я с потрясающе, как мне казалось, беззаботным видом; по правде говоря, я был шокирован их циничной практичностью. — Я расскажу мистеру Скрайну такое, отчего у него глаза на лоб полезут.

Билли ткнул чубуком трубки в мою сторону.