Ведуньи из Житковой: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Хотя это явление может показаться противоречивым, в наши дни оно уже достаточно известно благодаря обстоятельному исследованию д-ра Ченека Зибрта[7]. В своей работе он приводит различные формы взаимодействия между христианской верой и язычеством на протяжении всего периода развития европейской культуры.

Можно утверждать, что первоначально речь шла о переплетении новой веры с прежней языческой традицией (ср. стремление соединить церковные праздники, такие как рождество и пасха, с зимним и весенним солнцестоянием и т. п.), и только впоследствии церковь, находящаяся под защитой господствующего класса, стала навязывать, кроме в корне иной идеи веры, также новые, непривычные требования и суровые путы этических предписаний, которые, в частности, предполагали отказ от давних обычаев и ритуалов. Зибрт, однако, доказывает, что по всей Европе долгое время сохранялись родовые сообщества, решившиеся сберечь древние умения своих предков и не забывать родовую мудрость, передаваемую от поколения поколению, даже если она была объявлена языческой, а следовательно, еретической.

Это не ускользнуло от внимания церковников. Меры, принимавшиеся ими ради сплочения народа под сенью единой веры, доносит до нас главным образом ряд порой жестоких, а порой причудливых церковных запретов, отрывочно сохранившихся в записях периода раннего Средневековья. Они были направлены в первую очередь против хранителей языческих традиций, которые были опасны для церкви прежде всего потому, что к ним обращались люди, верившие, будто хранители не только обладают силой, проистекающей из знания стародавних тайн, но и способны вовлекать в свои действия также новообретенную силу христианского Бога. «Двойное» знание и «удвоенные» способности делали их намного более влиятельными, нежели официальные представители церкви — священники и монахи[8].

Именно поэтому на свет появлялись сочинения, в которых ритуальные магические практики трактовались как опасные для христиан. И те, находившиеся большей частью на самом низком уровне образования, с готовностью верили ужасным рассказам о заключении хранителями языческих традиций сделок с дьяволом.

Наиболее известным сочинением этого рода является книга Malleus maleficarum, или «Молот ведьм», доминиканского монаха Генриха Крамера (Хенрикус Инститор)[9]. Несмотря на то, что кёльнский университет, при покровительстве которого автор намеревался издать свое сочинение, отверг его как опус психически нездорового клирика, после первой его публикации в 1486 году оно в течение последующих двух веков распространилось по всей Европе, выдержав 28 переизданий. В наступившие вскоре времена природных катаклизмов и эпидемий этой книгой стали пользоваться для раздувания истерии, ведущей к поискам виновников всех этих бедствий. Неудивительно, что таковые отыскивались среди носителей языческих традиций: именно они, колдуны и колдуньи, пособники дьявола, исполнители его воли на земле, обвинялись в злокозненном разрушении христианской общины…

Ну, вообще-то кое-что в этом было. Потому как, думала Дора, если смешать воедино все ее знания об искусстве житковских ведуний с целенаправленными подстрекательскими речами и каплей истерии, страха и глупости, то получится та самая взрывоопасная смесь, которая бросала женщин, подобных ведуньям, в пламя костра или на эшафот. Как Катержи-ну Сганелку или Катержину Дивокую.

Их головы скатывались в подставленную корзину, а кровь забрызгивала все вокруг — либо же их тела обращались в пепел, как это происходило с жертвами многих ведовских процессов. Но между ними и женщинами из Житковой была определенная разница. Она бросилась Доре в глаза, когда та изучала последние сохранившиеся допросные книги моравских городов. Туда вносились приговоры женщинам, большинство которых судили не исключительно за занятия колдовством, а в первую очередь за иное, сопутствующее, преступление, которое как раз и требовало смертной казни. Детоубийство, избавление от плода, травление ядами, воровство, прелюбодеяние, двоемужество, кровосмешение — на все это шли в основном женщины из самых низов общества, нищенки или душевнобольные. Были, разумеется, и исключения; к самым известным относятся великолосинский и шум-перский процессы, затеянные паном Бобли-гом из Эдельштадта, чей явно нездоровый раж требовал костров, на которых сожгли десятки в большинстве своем благонамеренных горожан и горожанок[10].

Однако житковские женщины тоже были исключением. Их приговоры состояли сплошь из перечней прегрешений, по сути весьма абстрактных и напрямую связанных со смутными фантастическими представлениями обвинителей об искусстве ведуний. Все верно: Дора не только вычитала это в конкретных документах, но и испытала на собственном опыте. То есть обвинения против женщин, представших перед бойковицким судом, были не беспочвенными. Поскольку знания, не доступные другим, находились под запретом, ведуньи априори считались виновными.

Дора нажала клавишу компьютера и, ожидая, чтобы экран загорелся и стал ярко-синим, махнула официанту и заказала еще рюмку. Перед ее взором постепенно появлялись папки, и наконец она выбрала одну из них — ЛЕЧЕНИЕ. Некоторое время Дора перебирала файлы, а потом открыла тот, что содержал записи древних, передаваемых из поколения в поколение рецептов, услышанных ею от старожилов. Она пробежала глазами несколько, прежде чем нашла тот, что искала. Сурменин совет Багларке.

Если хочешь мужнино желание разжечь и зачатию помочь, смешай кору со ствола молодого дуба, содранную весной, когда еще не распустились листья и соки поднимаются по стволу, разотри ее в порошок, добавь куски маральего корня, растертые в порошок березовые сережки, две ложечки листков якорцев наземных, пропаренных с десятью каплями уксуса, смешай все это с салом, повари и дай застыть. Втирай мужу вечером и два раза в день давай ему пить отвар из якорцевых стеблей. Если для него будет слишком горячо, смешай с самогоном.

Это был тот же рецепт, что дала Катержина Сганелка Фуцимановой. Однако Багларовой он помог, у нее родились трое детей.

Папка о лечении полнилась подобными советами и подсказками. Когда-то других путей к выздоровлению в Копаницах не существовало. Жаль, что из-за истерического преследования колдуний эти методы превратились в головах людей в нечто коварное, подлежащее немедленному искоренению. Вместе с уважением к тем, кто умел их применять. К ведуньям, ставшим в глазах соседей ведьмами. Этому наверняка поспособствовало и еще одно умение, которым якобы владели житков-ские женщины.

Дора открыла файл под названием ЛЮБОВНАЯ МАГИЯ.

На экране компьютера появились ксерокопии страниц приговора, вынесенного внучатой племяннице Сганелки Катержине Ди-вокой, которая колдовством удерживала при себе некоего Талаша. Литье воска и заклинание? Одурманивание с помощью трав и любовные фокусы? Хотя Дора и верит, что Катержина Дивокая проделывала все это, казни она явно не заслужила. Катержина провинилась ничуть не больше своей внучки Зузки Полаш-ки, которая пять десятилетий спустя отвечала перед бойковицким судом за обольщение Юры Ржегака, «почтенного быстршицкого кузнеца, коего она одурманила и от его жены Марины сманила, а саму ее после уморила». Тогда вину Полашки в смерти Ржегаковой жены, умершей от чахотки, доказать не удалось, но за подозрение в этом и за иные колдовские деяния ее присудили к штрафу в пять золотых. Это произошло уже в 1741 году. К счастью, к тому времени пытки и казни подозреваемых в чародействе исчезли из репертуара моравских судов, так что Полашка, в отличие от своих предшественниц, выпуталась живой.

Дора знает, что обе они были виновны, виновны так же, как и другие ведуньи. Она знает это, потому что и к ним, в Бедовую, прибегали девушки, мечтавшие зачаровать своего избранника.

Ей помнится, что появлялись они у Сурмены в основном под вечер, в сумерках, чтобы никто не узнал их, даже если и увидит. Приходили стыдливые, полные надежд, и Сурмена уводила их прочь, в темноту, освещенную лишь мигающим огоньком керосиновой лампы, который Дора провожала из окна глазами до тех пор, пока он не скрывался за гребнем холма.

Ее, Дору, вместе с Якубеком Сурмена всегда запирала в доме, чтобы ей и в голову не пришло следить за ними: не на что, мол, там тебе смотреть. Это еще больше разжигало Дорино любопытство, и она ни разу не смогла уснуть прежде той минуты, когда Сурмена и девушка возвращались. Но вместо того, чтобы выяснить наконец, чем же эти двое занимались, она слышала только шорох сухих трав, которые Сурмена насыпала в полотняные мешочки, и слова благодарности — после этого девушки стремительно исчезали в ночи.

Лишь однажды Сурмена совершила оплошность и забыла их запереть. Она клевала носом, завернувшись в шерстяной платок, возле теплой печки, и стук во входную дверь вырвал ее из дремоты. Она торопливо перелила в посудину травяной отвар, булькавший на плите, бросила в мешок нужные вещи и суматошно выскочила за дверь, забыв повернуть ключ в замке. Разумеется, Дора, бывшая, как всегда, начеку, пустилась следом. Под покровом ночи она шаг за шагом кралась за колеблющимся огоньком лампы, который в конце концов привел ее на лесную опушку, где бил их родник, разливавшийся небольшим озерцом.

Когда Дора приблизилась настолько, чтобы хорошо видеть и слышать, она заметила знакомую девушку из Грозенкова, которая, обнаженная, присела посреди озерца, и Сурмену, поливавшую ее травяным отваром, смешанным с водой из родника.

— Умываю тебя пятью пальцами, шестью ладонями, чтобы тот суженый пришел за тобой… чтобы стала ты для него бесценной, всех девиц милее, чтоб не мог он ни есть, ни пить, ни табак курить, ни веселым быть. А только к Ганочке крещеной бежать, пока не добежит и в жены ее не возьмет…

Сурмена то склонялась к воде, то снова выпрямлялась, чтобы омочить Гане все тело, она поливала ее волосы, разминала ей руки и ноги.

— Чтобы не были ему час часом, родня родней, сестра сестрой, брат братом, мать матерью, отец отцом, чтобы ничто ему не было мило, а только одна его суженая с Божьей помощью перед глазами его стояла.

Гана начала молиться.

— И кладу я тут свое заклятье, — продолжала Сурмена, обходя озерцо и осеняя его широкими крестами. Закончив, она достала из своего мешка кусок ткани для переноски травы, завернула в него девушку, обсушила, а потом, когда Гана уже одевалась, спросила: — Месячные-то когда ждешь?

— Через неделю, — стыдливо ойкнув, ответила девушка.

— Так-так. Значит, в первый же день замеси тесто на лепешки, в это тесто добавь три капли своей крови, месячной, что возьмешь с тряпочки, и один волосок со срамного места и дай тесту хорошенько подняться. Потом испеки лепешки и несколько самых красивых подержи под мышкой. Пары минут хватит, пока теплые еще будут, не горячие, чтоб не выронить. После уложи их на тарелку, а как этот Липтак мимо пойдет, предложи ему, да пускай побольше возьмет, коли они ему глянутся. Но все пускай не берет, а то раздаст еще. Он сам их съесть должен, понимаешь?

Гана натягивала блузку и юбку, и кивала, и ловила каждое Сурменино слово, чтобы ни в чем не ошибиться.

— А дома я еще дам тебе цветок амаранта, щирицу белую, будешь при себе носить, вот увидишь, до чего душистой станешь. Он-то точно учует.

Гана радостно рассмеялась и промурлыкала вполголоса копаницкую песенку:

— Верно, верно, — кивала Сурмена.

[7] 3ибрт Ченек. Реестр языческих суеверий и обычаев с VIII века. Прага: Чешская академия императора Франца Иосифа, 1894.

[8] См. Baroja J. С. Die Hexen und Ihre Welt. Stuttgart: Ernst KlettVerlag, 1967.

[9] Генрих Крамер (Инститор) (1430–1505), настоятель доминиканского монастыря в Шлеттштадте (Селеста), автор трехтомного сочинения Malleus maleficarum. Предположение о соавторстве настоятеля доминиканского монастыря в Кёльне-на-Майне и профессора теологии в кёльнском университете Якоба Шпренгера (1437–1495) было опровергнуто.

[10] Подробнее об этих процессах см. Каплицкий В. Молот ведьм. Роман. Пер. с чешского И. Безруковой, Е. Максимовой и Н. Фальковской. М.: «МИК», 2009.