В свою очередь, спецназовцы обещали уложиться в срок и никоим образом не нарушать достигнутых договорённостей.
Полицейский приветливо махнул рукой, на что Родерик продемонстрировал открытые ладони. По замыслу жест символизирует добрые намерения. Суориец понял его и кивнул в ответ.
— Как мило, — хмыкнул Давид.
— И не говори, — согласился Родерик. — Как будто и не воевали вовсе. Надо полагать, такая картина близка твоему сердцу?
— Ещё бы! Тишь и благодать. А ты разве не рад?
— Да как тебе сказать… — Родерик задумался.
Всё это крайне нелепо. Вчерашние враги открыто улыбаются друг другу. Солдаты, которые несколько дней назад буквально вгрызались в землю зубами, не пуская врага на свою территорию, ныне открывают двери, да ещё и машут вслед ручкой.
— Видимо, ты был бы счастлив, если бы погиб и возвращался домой в титановом гробу? — зло съязвил Давид.
Родерик хотел сказать о долге перед родиной, об офицерской чести, но передумал — слишком часто в последние дни спорили. Устал от бесконечных идейных разногласий и с лёгким раздражением в голосе ответил:
— Да рад я, рад! Только успокойся и хватит уже об этом!
Давид победоносно на него посмотрел и самодовольно усмехнулся.
— Злая, старая, никчёмная железяка! — в шутку подразнил Родерик.
Давид нисколько не обиделся и продолжал улыбаться.
Путешествие подходило к концу, и это радовало обоих.
Близость Ясмин — такой родной и горячо любимой, потерянной и почти вновь обретённой, единственного человека, который связывает Родерика с прошлым, — возвращает в детство. Если сестра всё ещё там — а Родерик в это искренне верит — то через час или около того они наконец встретятся.
Нужно столько всего сказать, столько вспомнить! Ведь они не виделись двадцать лет — всю сознательную жизнь!
При этой мысли Родерика охватило ощущение, что ему снова семь лет — как в тот момент, когда они расстались. Захотелось по-детски показать Давиду язык, но сдержался — не стоит раньше времени выказывать чувства.
— И как мы должны себя вести, когда с ней встретимся? — вслух подумал Давид.
— Что-что? — Родерик вернулся к реальности.
— Я к тому, что она всё-таки принцесса. Правомерность свержения Лимбургов до сих пор вызывает споры. Более того — никто не лишал их власти каким-либо официальным документом. Формально, Её Высочество — всё ещё наследница престола. Насколько помню, по правилам придворного этикета, мы должны будем преклонить головы, а по военному уставу, принятому при Августе II, сложить оружие к её ногам. Представляешь?
— Да уж! — теперь усмехнулся Родерик. — Ну и дела!
— Если честно, Лимбурги всегда вызывали во мне восхищение. Есть в них что-то непередаваемо отважное и вызывающее уважение. Несмотря на специфику школьной программы, по которой Лимбурги — сущие деспоты, преподаватель не смог отбить у меня этого ощущения. Шервуда я всегда считал родоначальником боккорийской нации, к коей причисляю и себя, что бы ты там ни говорил о моём происхождении. Скажу больше: встреча с Ясмин Лимбург будет для меня большой честью, так что с удовольствием склоню голову перед её светлым ликом.
Родерик не удержался и громко расхохотался в ответ.
— Что тут смешного? — удивился Давид.
— Ничего. Не отвлекайся, следи за дорогой. Кажется, здесь нужно повернуть.
Джип упёрся в берег реки, где дорога резко поворачивает влево и дальше следует вдоль берега. Давид повернул и набрал скорости.
— Осталось не больше двух километров, — сказал Родерик, глядя в навигатор.
Давид помолчал, а потом вдруг вдохновенно начал:
— Знаешь, я долго думал и решил… По возвращении на Эмилию, подам рапорт на увольнение.
— Вот те раз! С чего бы это?