Это называется так (короткая проза): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— …нечеловеческих размеров треугольная ванна. Этот человек, короче, вообще какой-то фанат сантехники, я потом расскажу. Хотя вода, конечно, набирается при таких размерах два часа, но все равно кайф нечеловеческий. А у нас в ванне всегда живут резиновые морепродукты — ну, такие игрушки для ванны, там кальмар фиолетовый, еще розовая морская звезда и так далее, и все с безумными глазами. Короче, мы с Иркой залезли в ванну и стали играть в подписание Священного Союза. Розовая морская звезда с охуевшим взглядом — это был Александр Первый, такой хитрожопый оранжевый скат был Меттерних, а толстый желтый краб — это был Вильгельм, только косоглазый. Вокруг них молча плавала такая дистрофичная зеленая черепаха, очень жалобная, это были несчастные испанцы, а из пены мы сделали Эльбу, там у нас сидел злобный фиолетовый Наполеон и всем мысленно грозил. Короче, Александр произносил речи, а Меттерних хихикал. Потом все посрались из-за польской конституции, Ирка случайно проглотила кусок пены, нам все надоело и мы вылезли и пошли спать. А ночью я встал в туалет, смотрю — а их всех, когда вода выходила, подтянуло к сливному отверстию. И они все сидят вокруг него и смотрят выпученными глазами в огромную черную дыру.

— …«Тебе плюнь в глаза — все божья роса». А я ей говорю: «Милая, у человека со слюной в глазах вообще оптика меняется».

— …«Привет! У меня для тебя сюрприз к празднику:) отправь число 234255 670 (с пробелом обязательно) на номер 5560 — и ты приятно удивишься! Если не посмотришь, сильно на тебя обижусь:)))» — написал мне только что профессор Пак.

— …вообще не понимаю, зачем он мне нужен при таких раскладах. Вот смотри: я была в субботу с Викой в кино и забыла серый кардиган. А я его только купила после зарплаты, такой мягенький, под вязаное платье мое серое прямо один в один. Прибежали назад — уже нету, ну, понятно, кто-то себе забрал, у нас же народ такой. Я чуть не заплакала. Ну, иду встречаться с ним после этого, я такая расстроенная, ужас, и рассказываю ему, что так этот кардиган хотела, потому что он в плечах широко сидит, там как бы не буф, но так приспущено, что получается пышно. И что мне теперь вязаное платье опять не с чем носить, потому что у него рукава, ну, почти майкой идут — короче, объясняю ему все это. Так он берет, молча сажает меня в машину, везет в «Зару» и покупает точно такой кардиган. Нет, это, конечно, большое спасибо, но вообще — ни сочувствия, ничего.

— …хуйня всё про совок. Мой папа в детстве набил морду сыну Борткевича из «Песняров» и младшему племяннику вдовы авиаконструктора Миля, и ему ничего за это не было.

— …дура, но не угрожающая. Еще там была очень смешная Катя со сломаной ногой.

— …нас с мужем постриг директор сцены МХАТ, и так хорошо вышло.

— …ну, этот анекдот, ну, все знают — где японец в СССР на Красной площади останавливает милиционера и что-то на своем языке долго спрашивает, типа, «хурли-мурли-хурли-мурли, хурли-мурли-хур-ли-мурли, хурли-мурли-хурли-мурли, хурли-мурли-пепси-кола?» А милиционер ему задумчиво отвечает: «Стойте, стойте, помедленнее. Вы спрашиваете, где в этой огромной стране с ее ледяными зимами, загадочными людьми, огромными проспектами и строгими милиционерами можно купить бутылочку чего-чего?..» Так вот, — пришел я, значит, к родителям первого вечером отмечать Новый год. Там так нарядно все, елочка, уютно, пахнет вкусно, все по-человечески. Мы с отцом коньяку выпили, я размяк, тут еще из ресторана еду принесли. Отец пошел руки мыть или, там, в туалет, а я маме, слово за слово, рассказываю этот анекдот. Приходит отец, и она ему говорит: «Ой, Леша, тут Алик такой прекрасный анекдот рассказал! Короче, Советский Союз, японец останавливает милиционера и что-то такое на японском „бла-бла-бла-бла-бла Пепси-Кола!“. А милиционер ему отвечает: Значит, так. Вы интересуетесь, где в этой враждебной стране с ее страшным климатом, с подавленными людьми в темных, громоздких одеждах, с кровавой властью, несоблюдением законов, застарелой бюрократией и непредсказуемым будущим можно купить бутылочку чего-чего?..» …Мама, блядь! Новый год, блядь! Елка, еда, тебе восемьдесят два года, в этом доме престарелых у вас живые концерты каждый день, двухкомнатная квартира у вас тут, на завтрак омлет с икрой приносят, — ну оставь уже, блядь, свои замашки Евгении Гинзбург! Ну расслабься уже наконец!

— …в Дагестане как? В Дагестане берешь воронку и идешь, идешь, и где вода вообще не закручивается — там экватор. Там и созвездия другие, южное же полушарие, и виноград, ананасы, фиги, и пряники, и такие птицы огромные, и леса, водопады, мороженое, девки, и карлики, и пингвины. Постарайся, сынок, тебе надо там зацепиться.

— …дай, — говорю, — мне надеть что-нибудь, что ли. Он мне дает футболку свою, тонкая, мягкая такая. Потом уходит в гардеробную и говорит: «Штаны давать?» Я говорю: давай. Он выходит в мягких таких штанах коричневых на резинке, и мне дает такие же, и уходит в душ. Я залезла в штаны, они мягкие такие, стою, заплетаюсь, слышу — он воду пустил и вдруг выходит и говорит: «Так, нет, одинаковые штаны — это уже вообще, это я не могу». Отобрал эти и дал другие.

— …Как мы жили, Наташа! Я, помню, один раз звоню ему, а он по супермаркету ходит, и я говорю: «Купи хлеб с дырками и сыр черный. В смысле, хлеб бессолевой и сыр трюфельный».

— …Что я вынесла из этих отношений? Я вынесла из этих отношений, что уголок подушки может оставлять синяк.

— …в общем, полгода, ты можешь представить себе? Уже, честно говоря, поставили крест. Ну, по крайней мере, я по Светке видела, что она поставила крест. А мать и так его в гроб всю жизнь сводила, ей, кажется, вообще было все равно. И тут, значит, едут они на дачу, мать решила дачу подготовить, чтобы продавать, потому что, говорит, не могу я, Света, там быть с тех пор, как он пропал. И вот Светка мне говорит: «Я лежу наверху, сплю и вдруг слышу, как внизу мать орет, просто истошно орет, я такая: „А? Что?“ — и несусь вниз — и тут я вижу отца, ты представляешь?» Она говорит: «Таня, я тебе говорю: вот как будто увидела покойника. Еще секунду, и с ума сошла бы. Он такой жуткий, стоит, волосы до плеч, весь какой-то черный, одни глаза, Таня, я чуть не съехала, ноги дрожат…» Ты представляешь себе? Они же уже буквально похоронили его. Так оказалось что? Он лунатик был. Он все лето по ночам ходил и копал себе нору, а по первым заморозкам, как они собрались с дачи уезжать, он туда пришел и там всю зиму спал. И вот в апреле проснулся. Нет, ну ты себе представляешь? Дополз до дачи, ничего не помнит, ни-че-го. Ну это же надо было так достать человека, а?

— …мать спальню разделила пополам и устроила музей в половине спальни. Причем натурально разделила: она так поставила стену, что из нее как бы выходило пол-двуспальной кровати, и по кровати надо было перекатиться и лечь на его место, чтобы увидеть вторую половину комнаты. А она там все оставила, как, собственно, в то утро, когда он пошел на работу. Носки, там, какая-то рубашка мятая, стакан на тумбочке. Она доливает в него пиво — уже тридцать один год, мы понимаем, да? — потому что пиво высыхает, чтобы как в тот день. А больше ничего. Просто рассеченная комната с застывшим временем. И на стене, которая, собственно, наружу, да? — его фотография с надписью «missed», его искали что-то трое суток под развалинами, он на верхних этажах работал, а то больше бы искали. Я один раз там была, продержалась две минуты, пиздец. И то, когда ее дома не было, чтобы она не смотрела. А про это писали в какой-то газете, что-то такое, и в некоторых туристских каталогах есть их дом, она пускает туда в какой-то день недели несколько часов.

— …знаешь, как понял, что весна пришла? Я череп нашел в огороде. Сразу поискал дырку. Не, никакой дырки нет. Просто сдох мудак какой-то в огороде.

— …аж трясет. И весь день, понимаешь, ношусь, как больной, и прямо меня выворачивает. И я решаю, что домой не пойду, потому что заебала все-таки. Нет, ну шесть лет, я живу с женщиной этой шесть лет, и она из-за ебаного порошка стирального такие устраивает мне закидоны? Я тебе говорю, больная на всю голову, ничего, кроме своей уборки, не видит. Охренела. И орет мне: меня заебало, я не хочу тебя видеть, вали отсюда нахуй, ты только о себе думаешь, чтоб ты сдох! Я говорю: ты себя послушай вообще, какими ты словами говоришь, у тебя дочка растет, а ты что несешь, а? Так она в меня кинула этим самым свитером! И я в пятницу после этого порошка, — что тебе сказать? — ну все, решил, что все. Ты говоришь вали — все, свалил! И так весь день, знаешь, хожу и думаю: так, переночую у матери, вещи самые нужные завтра заберу, пока она на работе, деньги у нее сейчас есть, еще оставлю на столе пару сотен, чтобы совесть, знаешь — и все, и пошла она… С Наташкой сам поговорю… И тут мы, значит, уже идем обедать, а я мобильник забыл, говорю: ребята, я догоню сейчас, забегаю к себе — телефон. И я беру трубку, думаю — кто б ты ни был, иди ты на хер, — и вдруг слышу, ну, рев. Натурально, ревет, как белуга, рыдает и носом хлюпает. У меня сердце в пятки, я сразу подумал — что-то с Наташкой. Я говорю: «Лена, что с ней, что с ней? Лена, скажи мне, что с ней?» А она: «У-у-у-у-у… С ке-е-е-е-ем?» У меня сразу отлегло. Я вообще не могу, когда она плачет, мне сердце вынимает, я все забываю, ни зла, ничего, только это самое… Я говорю: «Белочка, белочка, ну скажи мне, что такое?» А она ревет. И говорит: «Я в газе-е-ете…» «Что, — говорю, — детка, что в газете?» Думаю — может, родственники, может, что. А она «У-у-у-у-у… В газете… Что все мужчины… Ы-ы-ы-ы… Что через двадцать тысяч лет… Ну, не двадцать… Что вы все вы-ы-ы-ы-мрете… Хромосома… У-у-у-у-у…» Леночка, говорю, что ты такое говоришь? А она: «Хромосома разрушается… ааааа… Сто тысяч лет — и вас не бу-у-удет… Будем только мы-ы-ы-ы-ы-ы…» Я говорю: Ленка, ну и что с того? А она говорит: Леша, Лешечка, не вымирай, пожалуйста! Приезжай домой, прямо сейчас, ну пожалуйста! Так я опять порошок не купил. Ну ненормальная, а?

— …в общем, пятнадцать лет. То есть она еще ходила в high school. А у них как раз начали преподавать старшим классам Safe Sex and Sexual Health, когда она на седьмом месяце была. И всем — и девочкам, и мальчикам — надо было носить с собой куклу круглые сутки, чтобы понять, что такое ответственность за ребенка. Вот она и носила — в одной руке живот свой, в другой куклу.

— …без детей впервые, кажется, за последние месяцев шесть. Я Дане бедному весь ужин рассказывала, как я теперь реструктурирую весь юридический отдел, он, бедный, небось и половины не понял, но меня прямо распирало. Но главное, понимаешь, я теперь как партнер держу в руках двадцать процентов, это еще нам примерно сорок две тысячи годовых, то есть совершенно, ну, совершенно другая жизнь. А потом мы едем в машине, я сонная такая, пьяная, и мне Даня все время талдычит, что надо Еву перевести немедленно из «этого их либерального притона» — это он так называет Сефенстон — в Корнуэлл Спринг, а я сижу и думаю, что Ева будет ругаться, как извозчик, но у меня нет сил ему объяснять… И я его слушаю, слушаю, он что-то про мортгейдж говорит, что что-то такое надо… А я сижу и думаю: ну это уже значит, что я взрослая, что ли? Это я уже взрослая или как?

— …они говорят ей, уже в самолете: «Жаклин, может быть, вы хотите переодеться?» А она вся в его крови, колготки в крови и белые перчатки в крови. И она говорит: «Что? Нет! Я хочу, чтобы весь мир видел, что сделали эти подонки!» Ну дальше такой себе фильм, по мне так длинный немножко, но зато я потом три дня знаешь про что думала? Что я бы эти перчатки никогда не сняла. Не смогла бы. Если бы такая любовь, как у нее была, я всю жизнь бы ходила в этих перчатках. Ну, то есть, наверное, я бы сошла с ума сначала и была бы сумасшедшая старуха в перчатках с кровью президента Кеннеди. И называла бы их «Джон». Обе. Ну, или одну «Джон», а вторую «Роберт». Но я бы с ума сошла раньше и про Роберта уже не знала бы. Я фигню какую-то говорю, извини меня. Но она правда вся в крови была, даже колготки, и такая… Такое у нее было в лице… Великая женщина. А Мишу даже не били никогда, понимаешь? Даже хулиганы на улице.

— …и по два часа пытается со мной разговаривать. А у меня нет сил на него, ну нет. А он просто тянет разговор, ну, понятно. И так каждый вечер, каждый вечер он звонит, а мне ну не о чем с ним говорить, а ему ну прямо необходимо, понимаешь? И я как-то понимаю, да, но сил же нет… И вот он вчера звонит и говорит: «Ну ты как?» А я такая никакая, спать хочу и говорю ему: «Болею, хочу пойти лечь». А он спрашивает: «Что у тебя болит?» Я говорю просто так: «Да все». И тут он говорит: «Ну хочешь, я подую везде?» И тут меня как повело…

— …с кем-нибудь разговаривать, я же человек, я же тоже так не могу! А с кем я могу разговаривать? С папой — он плакать начинает, ну, то есть, нет, вообще — что с папой? С папой нечего. А с кем? Алик приходит в десять часов с работы и бухается прямо в ботинках на диван, я ему один раз что-то такое, так он говорит: дай мне умереть спокойно, как будто я, понимаешь, его… его… не знаю что. А я человек, ты понимаешь, ну мне надо же разговаривать с кем-то! Так я выходила на Лубянке на Пушечную туда, а там «Детский мир», и тут я думаю — да пошли вы все нафиг! Пошла и там, знаешь на первом этаже, где карусель такая стоит, купила себе зайца плюшевого. Ты знаешь, такого, с длинными ногами, как потертого? Такого, знаешь, да? Шестьсот рублей, ты прикинь, но я в конце концов могу же? Я себе джинсы последний раз купила девять месяцев назад, ну могу я шестьсот рублей потратить? Короче, я его засунула в пакет и пронесла к себе, и знаешь, Алик ляжет, а я запрусь в ванной, сажаю его на доску и ну все ему рассказывать, понимаешь, всю душу, вот пока ни капельки не останется… Так в первый вечер до шести утра. Уже я и ревела, и таблетки пила, и что только не делала… И так ну не было вечера, чтобы я минуточку хоть не нашла. А прятала там в шкафу в пакет, ну, знаешь, где трубы, у нас пакет висит, в нем лежит клизма, так туда же никто не заглядывает, и я его там держала. А вчера у папы снова было это самое, так я его отпоила, уложила и пошла, значит, к зайцу, и как начала ему рассказывать — ну не могу остановиться, говорю-говорю, говорю-говорю, и так, знаешь, тряхнула его и говорю: «Ну что ты молчишь?» И тут он на меня смотрит и говорит: «Послушай, ты когда-нибудь думала поинтересоваться вообще, как у меня дела?»

— …жена пришла, а кошка пахнет чужими духами.

— …молока и йогурт ему, ну, что там каждый вечер покупаешь. Мы, как туда переехали, — ну такой сервис, я просто офигевала. Вот ты в каком отделе один раз что купил — приходишь следующий раз, а они тебе говорят: того не надо? Вот этого не хотите? — ну, в смысле, что ты у них обычно покупаешь. Маруся говорит: мамочка, тебя все любят. Я говорю: нет, просто хороший супермаркет, это сервис, а она говорит — нет, ты пока за карточкой ходила, я специально смотрела, они с другими покупателями так не говорят. Ну приятно же, согласись? А за покупками туда всегда я хожу, с работы как еду, заезжаю. А тут, короче, папа заболел, так я старалась пораньше домой, и вот забегаю вся такая, знаешь, — ф-ф-фух! — а мне охранник говорит: «Что-то вашего папы давно не видно». Я говорю: «В смысле?» А он говорит: «Ну, обычно он к нам каждый день заходит, мы его тут все знаем». «В смысле???» — говорю. А он говорит: «Ну как, по всем отделам пройдет и говорит: „Извините, пожалуйста, моя Наташенька все время все забывает. Так вот, она когда придет с работы, вы ей вот эти вафли напомните, пожалуйста“. А в другой отдел придет и говорит: „Моя Наташенька все забывает, так вы уж, пожалуйста, как она с работы к вам зайдет, вы ей напомните про маасдам?“ Или там: „Дочка моя зайдет, такая, знаете, высокая в синем пальто, так вы ей, если можно, про майонез напомните, а то она все забывает у меня…“» Мы вас, говорит, так и называем, сразу говорим: «Наташенька пришла». Я развернулась и домой, аж трясусь. И тут папа мне дверь открывает, смотрит, что я без пакетов, и говорит мне: «Наташенька! Ты что, забыла в супермаркет зайти?» Я повешусь, Оля, честное слово.

— …но ты себе представь, ты покупаешь альбом «Любительская эротика 50-е» и там, ну, на десятой странице, твоя мама прикрывает левую грудь миксером. Но ведь в этом реально ничего такого нет. Но хорошо мне книжечку подарили, да? А, главное, я бы сам, понятно, в жизни не узнал. Вообще. А тут зашел, а она сидит и смотрит. Аж дернулась. И тут я вдруг — бля-а-а-а-а!!! И стою. И тут она знаешь, что говорит? Она говорит: «Ты отцу не рассказывай, а то он со мной разведется». И плачет. И главное, грудь руками прикрывает, в халате! Я чуть не ебанулся. Я вот думаю, с ними судиться можно? Я б их на самом деле просто убил и все.

— …такая дама нестарая, такая, знаешь, вообще-то красивая, такой палантин на ней с хвостиками, хорошо накрашенная, и с ней девушка, ну, лет двадцати. И мне так приятно, знаешь, на них смотреть, что они вот тридцать первого декабря днем сидят в кофей — не и кофе пьют. Я сижу и слушаю их вполуха, пока меню читаю, и так думаю: вроде, например, тетя с племянницей, такие близкие вполне, вот встретились поздравить друг друга с Новым годом, что-то есть в этом все-таки очень красивое, а потом девочка, наверное, поедет с друзьями отмечать — в общем, понятная картина. А девочка этой даме, значит, рассказывает про какие-то свои дела, а я слушаю, я вообще чужие разговоры люблю. И что-то она рассказывает про какую-то Аню, что Аня там встречается со своим начальником, а он ее куда-то повез, а кого-то теперь уволили, дама кивает, и тут эта девочка говорит: «А Аня — ее тоже мама бросила, но не так, как ты меня, а…» — и дальше продолжение фразы. Это я не разобрала уже, у меня на этом месте слух отключился.

— …во время войны. Он до самого Берлина дошел и посылку ей с фронта прислал, а там какие-то вещи детские на маму с Пашей, скатерти, что-то такое еще — и роскошный пеньюар. Ну, тут таких не видели, ты вообще понимаешь, да? Она разворачивает его — а на нем вермишелина налипла. Как если бы женщина ела и случайно уронила. Ее рвало минут двадцать, потом она детей собрала и все. Он ее полгода потом искал.

— …уже за две недели перед менструацией так грудь болит, что даже ходить тяжело, при каждом шаге болит. И так ка-ждый ме-сяц! Еще до менструации! А во время менструации так вообще выть хочется, а надо на работу ходить. И вообще жить. Какое жить, куда. Ужас же. А ведь как подумаешь — все самое жуткое впереди. Это самое еще. Восемь раз пытаться родить, из них два раза рожать. Из них один, небось, с кесаревым. Ух ты ж господи. Потом трубы удалять или яичники, или еще что. Это уже не говоря о климаксе. И раке матки! Господи, дорогой боже мой, ну не хочу я быть девочкой, ну не хочу я, не хочу. Одна радость — хоть девственность потеряла. Хоть что-то уже позади, слава богу.

— …с кладбища, и тут она опять закурила, а у меня же нервы ни к черту тоже, и я нет бы оставить ее в покое в такой день, но меня переклинило просто. Она же с первой беременности не курила. И я прям подошел сзади и вырвал у нее сигарету изо рта, а она так медленно ко мне поворачивается, и у нее такое лицо, что я понимаю: вот сейчас она мне просто в морду даст, и все. А она еще выпившая там на кладбище, и я стою и думаю: ну давай, давай свою истерику — потому что мне ну так жалко ее… А она на меня смотрит, знаешь, из-под бровей, и медленно говорит: «А теперь, Володенька, мы будем играть в папу и маму». Я на нее смотрю, а она говорит: «В папу и маму. Ты мне будешь папа теперь, а я тебе буду мама».

— …когда мамы рядом нет, так он прямо нежный любовник.

— …я Ленку за руку схватила — и бегом к соседям. И теперь так раз в неделю — уклюкается и как попрет на нее и лапами так перед собой гребет, знаешь, как экскаватор. Так мы с ней уже наученные: прыг в сапоги — и бегом. Но кроме этого, Наташа, грех жаловаться. Мне все говорили: ни один мужик чужую дочку любить не будет, а вот поди ж ты.