С зубами, да и вообще с внешностью, у девушки все в порядке, но это неважно. У Голода одна цель – задеть побольнее.
Как у тех растений, которые он убивает, у Голода есть свои времена года. Иногда он светлый и радостный, как весна. А иногда, как сейчас, жестокий и холодный, как зима.
Внезапно он поворачивается ко мне.
– Скажи мне, Ана, что бы ты хотела, чтобы я сделал?
Что, черт возьми?..
Я смотрю на него так, словно у него выросла вторая голова.
– Трахнуть мне ее? – спрашивает он. – Или ты предпочитаешь, чтобы я проучил других на ее примере, как на твоем?
У меня кривятся губы от омерзения.
– Ты чудовище.
– М-м-м…
Уголок его рта приподнимается, и он вновь переводит взгляд на своих гостей. Еще раз оглядывает девушку с ног до головы. Она в ответ смотрит на него, все еще заметно дрожа.
Вдруг он встает и отставляет бокал в сторону. Я думаю, не хочет ли он сделать что-то плохое с этими двумя, однако он не тянется за косой. Вместо этого подходит ближе к девушке.
Она рефлекторно делает шаг назад. Я не вижу его лица, но ее лице ужас.
– У меня уже достаточно врагов, – говорит Голод, оглядываясь на меня через плечо. – Я избавлю ее от худших из моих мучений. – И обращается к одному из своих людей: – Отведите ее в какую-нибудь спальню.
Глава 16
Я гляжу вслед плачущей девочке, и у меня сводит живот. Все это время я чувствую на себе взгляд Голода.
Не делай этого, – хочу сказать ему. – Не используй эту девочку так, как мужчины использовали меня в ее возрасте. Если тебе нужен секс, я тебе его дам. Если тебе нужно сопротивление – поверь, я уж постараюсь, чтобы ты понял, насколько я не горю желанием.
Ничего этого я не говорю. Какое-то неприятное свербящее чувство подсказывает, что всадник с радостью согласится и убьет девушку, вместо того чтобы спать с ней. Вопрос, собственно, в том, почему Голод решил оставить ее у себя в наложницах, когда против секса со мной возражал столь агрессивно.
Не проходит и минуты после ухода дочери, как люди Голода выводят отца через заднюю дверь.
– Куда вы меня ведете? Куда мы?.. Отпустите!..
Дверь открывается, затем захлопывается, обрывая слова старика.
Вскоре я уже слышу, как он кричит. Я зажмуриваю глаза, пытаясь отгородиться от этого звука.
Я совершила ошибку, когда стала выслеживать Голода. Ужасную, ужасную ошибку. Я думала, что сумею отомстить… или умереть. Но ни того ни другого не случилось.
– Ну-ну, цветочек, – говорит всадник, и голос у него тихий и убийственно зловещий, – если закрыть глаза, явь не станет сном.
– Если ты меня отпустишь, я от тебя отстану, – шепчу я.
Я не хочу слышать все эти страдания. И видеть не хочу.
– Отпустить? – переспрашивает Жнец. Я слышу его шаги: он подходит ко мне. – Как раз тогда, когда ты начинаешь мне нравиться? – шепчет он мне на ухо, и я чувствую его теплое дыхание.
Распахиваю глаза. Всадник стоит пугающе близко. Я смотрю на него, а он проводит пальцем по моей голой руке, и от его прикосновения по ней бегут мурашки. Он пристально разглядывает вскочившие на ней бугорки гусиной кожи.
Какого черта?
Стражник откашливается, прерывая странное занятие всадника.