Золотой Трон: читать начало книги онлайн

Вышли за деревню. Привыкший к узким каменистым тропам Тибета, Юлгай шел быстро, так что Марпата едва поспевал за ним. Он никак не мог понять, куда же вел его отец. Шли долго. Широкая тропа то истончалась, то пряталась в зарослях колючего кустарника, выныривая к солнцу, прямо перед головокружительной бездной, то исчезала вовсе. Тропа вилась все время вверх, уводя путников все дальше от мирской суеты. Наконец, они вышли на большую плоскогорную поляну, до поры скрытую от посторонних глаз замысловатым ландшафтом. Их взору предстали массивные ворота, обрамляющие проход сквозь добротную каменную стену.

Юлгай постучал. Ждать пришлось долго, пока за воротами послышались еле уловимые шаги. В прорези маленького, распахнувшегося, словно открывшийся глаз, окна калитки показалась бритая голова. Голова вопрошающе глядела на путников.

– Мы хотим поговорить с ламой Чинробнобо. – Юлгай сбивчиво объяснил голове цель своего визита.

Окно захлопнулось так же неожиданно, как и отворилось, оставляя путников в долгом томительном ожидании наедине с неведением. Неведение можно было расценить двояко: либо просящим надлежало терпеливо ждать, либо лама Чинробнобо отказывал им в аудиенции. Однако Юлгай был настроен решительно. Он почти уже занес руку, чтобы постучать снова, как калитка отворилась, и взору путников предстал молодой бритоголовый юноша в широком монашеском одеянии.

– Лама Чинробнобо ждет вас. Следуйте за мной, – негромко произнес он, приглашая Юлгая с Марпатой войти в глубь монастыря.

То ли ветер подул, то ли юноша не рассчитал усилие, калитка, впустившая путников в монастырские владения, с шумом захлопнулась. Марпата вздрогнул. Ему представилось, что он оказался в неведомом замкнутом мире, откуда не было выхода. Он снова вспомнил о доме. Нет, не о своей деревенской лачуге, а о том далеком доме, куда так стремилась его душа. На сердце сделалось тоскливо и неуютно.

Миновали двор. Небольшая арка в каменной скальной стене вела в жилище монахов. Юноша повел их по узкому, нескончаемо длинному коридору, который заканчивался небольшой приземистой дверью.

Лама Чинробнобо ждал их. Он сидел на земляном полу, на плетеной из травы циновке, скрестив под собой ноги. Его взгляд, его движения выражали лишь спокойствие. Свет зажженного светильника создавал на каменных стенах замысловатые блики, оставляя право за сознанием наделять их одушевленностью образов.

Юлгай при виде настоящего ламы заметно разволновался. Он то и дело теребил в руке дорожный мешок Марпаты, крепко сжимая другой рукой маленькую ладонь сына. Подробно он рассказал Чинробнобо обо всем, что привело его в эти уединенные от мирской жизни места, о том, как погиб его старший сын, как младший стал уходить из дома. Гончар доверил ламе свои опасения, что все это может закончиться весьма печально, и он, Юлгай, не видит иного выхода, как отдать сына на воспитание в монастырь.

Лама выслушал до конца взволнованный рассказ гончара. Его лицо не выражало ничего, кроме невозмутимого спокойствия. Напрасно Юлгай силился прочитать на нем ответ на свою просьбу. Молчание затягивалось, гнетом ложась на сердце Юлгая. Ощущение подавленности усугубляло крохотное пространство кельи. Рассчитанное на проживание в этих грубо отесанных стенах одного монаха, оно позволяло двоим вошедшим лишь ютиться у входа. Низкий каменный потолок, довлея над людьми своей массивностью, казалось, опускался все ниже и ниже. От этого хотелось ссутулиться и пригнуться к земле. Здесь на Юлгая давило все: и полумрак, и стены, и молчание ламы.

– Я возьму твоего сына, – наконец произнес Чинробнобо.

Невозмутимость, исходящая от него, казалось, заполнила все пространство кельи, окутывая своей невесомостью Юлгая, но не Марпату. Намерение отца оставить его в монастыре больно кольнуло сердце. Он не хотел оставаться здесь, в этих стенах среди молчаливых монахов. Он не хотел становиться похожим на них в их бессмысленном отшельничестве от мира. Все, что ему было нужно, – это найти тот далекий дом, который каждую ночь виделся ему во снах. А его хотели запереть здесь, с незнакомыми ему людьми. В глазах Марпаты выступили слезы. Он постарался высвободить из крепкой отцовской руки свою ладонь. Впервые за несколько часов утомительного пути ему это удалось.

– Подойди ко мне, Марпата, – так же монотонно спокойно произнес Чинробнобо, – пусть твой отец возвращается домой, а ты пока останешься здесь. Нам есть о чем поговорить. Я вижу, тебя привели сюда по принуждению, но, может быть, после нашей беседы ты изменишь свое отношение к происходящему и к тебе придет желание остаться здесь. Если же ты не захочешь этого, неволить не стану. Через десять дней отец придет за тобой.

Марпата испуганно переводил взгляд то на отца, то на ламу, то на горящий светильник, то на закрытую дверь.

– Если тебе не понравится здесь, – Чинробнобо словно не замечал замешательства Марпаты, – ты уйдешь. Невольников в этих стенах нет.

Несмотря на то, что в монастырь его привел отец, Марпата все же ждал от него поддержки. Он снова обернулся в сторону Юлгая, но в келье того уже не было.

Марпата остался наедине с сидящим перед ним ламой. Эта темная, вырубленная в скале келья, это дрожащее пламя догорающего светильника, этот облаченный в необычную для Марпаты одежду невозмутимый монах – все настораживало и пугало мальчишку. Ему захотелось быстрее уйти отсюда. Душное замкнутое пространство кельи, запах ячьего жира, его собственная непомерно большая тень, тень ламы, вдруг ожившие на стенах, давили на него непосильным грузом.

Их беседа затянулась. Но чем дольше они разговаривали, тем стремительнее покидало мальчика ощущение подавленности. Странно, но то, что Марпата не мог рассказать родителям, с которыми прожил всю свою долгую пятилетнюю жизнь, он без опасения доверил ламе Чинробнобо. С удивительной легкостью лама Чинробнобо проникал в самые сокровенные мысли Марпаты, и мальчугану казалось, что монах видел его насквозь. Он не стал смеяться над ним. Напротив, он проявил такое внимание, такой интерес, такую чуткость, каких Марпата не ожидал от постороннего человека. Теперь лама Чинробнобо не казался Марпате бесчувственным и безучастным ко всему монахом. Напротив, он смотрел на Марпату с теплотой и пониманием. Появившийся в глазах монаха блеск, непонятный Марпате, скрывал от него самоотверженную решимость помочь мальчику, словно за этим скрывалось что-то большее, глубоко личное, сокровенное. От невозмутимого бездействия ламы не осталось и следа. Невысокий, круглолицый, с гладко выбритой головой, он подошел к Марпате и обнял его за плечи:

– Мальчик мой, то, что ты рассказал мне, заслуживает серьезного внимания. Я не только не в праве отказать тебе в помощи, я обязан решить с тобой эту сложную задачу. Но пока мы оба в самом начале пути. Нам вместе предстоит многое обдумать, многое понять, прежде чем мы увидим главное – ту цель, возможно, начертанную тебе свыше, ради которой ты стремишься в дальние страны. Видишь, я говорю «мы». Это значит, что я помогу тебе достичь всего, что ты хочешь, но для этого ты должен остаться здесь. Через десять дней твой отец придет за тобой, и тогда ты дашь нам ответ: вернешься назад в деревню к родителям, или вместе со мной в этих стенах будешь шаг за шагом продвигаться к цели.

Теперь Марпата доверчиво смотрел ламе в глаза. Здесь, в незнакомом ему монастыре, лама Чинробнобо говорил с ним на равных, словно видел перед собой не ребенка, а взрослого человека. С каждым словом, с каждой высказанной ламой мыслью Марпата все больше и больше доверялся этому человеку.

Монастырь, в который привел Марпату отец, расположился у подножья скалы. Позаимствовав у небольшой плоскогорной равнины часть земли, монахи отгородились от мирской суеты каменной стеной. В монастырском дворе текла совсем иная жизнь, словно и ветры сюда не проникали, и мысли не касались проблем о хлебе насущном. Скала, к которой примыкал двор, была изрезана проходами – коридорами, в глубине которых в маленьких скальных кельях жили монахи. Монастырь был небольшой. Вместе с ламой здесь жили не более десяти монахов, несколько мальчиков, отданных сюда на воспитание родителями, да старый отшельник, замурованный в уединенной пещере.

Марпату поселили в келье с двумя такими же мальчиками, непоседливыми и смешливыми. Порой, ради игры, они устраивали потасовки и тузили друг друга, пока кто-нибудь из старших не разнимал их. В отличие от Марпаты, они носили монашеские мантии, и каждый день посещали занятия. У Марпаты не было обязанностей, он просто созерцал, чем занимались его ровесники. Каждый день он виделся с ламой Чинробнобо, и каждый раз из уст Марпаты лился бурный поток новых и новых вопросов. Порой ответы ламы превращались в затяжные беседы, помогая Марпате смотреть по-иному даже на себя. Очень скоро он познакомился с другими обитателями монастыря. Дни его пребывания в этих стенах наполнились смыслом. Особенно ему нравилось приносить еду старому отшельнику. Еда состояла из воды и горсти сырых зерен. Все это он ставил в маленькую нишу с небольшим отверстием в стене и уходил. Когда он возвращался за посудой, миска была пуста, вода выпита. Значит, монах был жив. У Марпаты не оставалось ни одной свободной минуты, чтобы предаться скуке. Одно тяготило Марпату – он все так же видел по ночам большую реку и город. Он ходил по той неведомой земле, по берегу реки. Ласковая теплая вода гладила ему ноги. Все это казалось таким родным и так манило к себе…

Десять дней пролетели быстро. С утра Марпата подкрепился тсампой [4] и теперь беззаботно гулял по монастырскому двору. В самой глубине двора, недалеко от каменного забора приютился навес из ячьих шкур, под которым монахи летом сушили целебные травы. Аккуратно, былинка к былинке, развешивали монахи тонкие, на вид почти безжизненные пучки, которые в действительности таили в себе мощные целительные силы и имели власть над многими недугами. Все лето, день ото дня, из беспомощных, лишенных питания травяных организмов, уходила влага, чтобы монахи могли убрать в закрома самое ценное – сухое снадобье. Сейчас, осенью, все травы были заготовлены, и навес пустовал. Зато рядом находилось небольшое строение, представлявшее собой внутри маленькую темную, без окон, комнату. В этой комнате на прямоугольном каменном столе, в небольших кожаных мешочках монахи хранили камни. Тут были и алмазы, и рубины, и изумруды. Монахи собирали их по всему свету, но не ради обогащения и наживы. В их руках камни способны были влиять на мысли, на здоровье и даже на судьбы людей. Марпате нравилось наблюдать за яркими, порой необычными цветами камней. Он открыл скрипучую дверь и вошел внутрь. Мальчик рассматривал камни долго, словно изучал их характер. Вот катохитис. Лама Чинробнобо рассказывал Марпате, что если потереть руки одна об другую и коснуться камня, – он прилипнет к руке. А вот похожий на уголь, черный-пречерный антипатий. Марпата еще не знал его предназначения. Интересно, есть ли такие камни в том далеком городе его снов?… От раздумий Марпату отвлек молодой монах. Он сбился с ног, разыскивая по поручению ламы непоседливого мальчишку. Чинробнобо ждал его.

С шумом распахнулась келейная дверь, ударившись о толстую каменную стену. И Чинробнобо и Юлгай увидели сияющие глаза Марпаты, словно вихрь, влетевшего в келью ламы. Быстрый озорной взгляд мальчугана, брошенный на отца, рассмешил Чинробнобо.

– Ну, что, Марпата, – улыбнулся лама, тронув мальчика за плечо, – десять дней прошли. Твой отец сдержал слово. Он вернулся в назначенный срок. Теперь слово за тобой.

Марпата еще раз посмотрел на отца. Конечно же он хотел домой, но лишь потому, что давно не видел мать. Ему хотелось забраться к ней на колени, прижаться к ее теплой щеке, а потом сидеть и теребить ее волосы, собранные в пучок. А потом… Марпата задумался. Что он будет делать потом? Смотреть, как отец лепит горшки, или постоянно чувствовать на себе оберегающий взгляд матери? Она будет ходить за ним по пятам, но при первом удобном случае он опять попытается уйти из дома, потому что он должен найти тот далекий город. А если Марпата остановится в монастыре, то лама Чинробнобо обещал помочь ему. Он обещал указать путь к его мечте. И потом, здесь так много интересного…

Марпата перевел взгляд на ламу, потом снова на отца. Оба стояли молча, скрывая едва заметные улыбки. Словно сговорившись, они одобряли любой выбор Марпаты.

– Я останусь здесь. – В глазах Марпаты вспыхнули веселые искорки.

Юлгай вздохнул. Кто знает, был ли это вздох облегчения, или, напротив, его сердце сжалось от предстоящей разлуки с сыном?

Как бы то ни было, они с женой оставались одни. Старшего сына призвал к себе Всевышний. Чтобы младшего не постигла та же участь, гончар привел его сюда…

[4] Тсампа – основная пища тибетцев. Это смесь жареного ячменя, китайского чая и разогретого масла. Употребляется в виде похлебки.