Под знаменем большевизма. Записки подпольщика: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Х. А. Раппопорт

ПРЕДИСЛОВИЕ

Г. В. Плеханов, любивший Россию умом и сердцем, говорил мне не раз, возмущаясь равнодушным отношением части Запада к мукам родов русской революции: «Неужели в Европе думают, что русские привыкли к тому, чтобы их убивали?». В этом равнодушии европейского общественного мнения к страданиям России, — Христа и великомученицы социальной революции, — виноват не только естественный мелко-буржуазный эгоизм, но и плохое знакомство с русской жизнью. А в этом незнании Европы, надо сказать правду, виноваты и русские. Русский народ и пролетариат, его спаситель, в первую голову умеет страдать и умирать за идею, но не любит об этом говорить. Он умирает молча. Русский народ не фразер. Он действует, но не любит распространяться о своих подвигах. Он как-будто стыдится своих дел и естественно скромен. У него нет ни шипучего, как шампанское, французского красноречия, ни гордого самосознания англичанина, ни самохвальства влюбленного в свою культуру германца.

Но скромность в политике — ошибка. Русский пролетариат возглавлял на протяжении 1905–1917 г. г. три революции. В 1905 г. он потряс до самых основ долговечное самодержавное рабство. В феврале 1917 г. он могучим движением своих гигантских плеч сверг навсегда династию Романовых. А в октябре того же года начал мировую революцию.

Даже с внешней драматической стороны, как головокружительна быстрота смены событий и режимов! На шестой части земного шара, в величайшей мировой империи, в стране, где господствовало тупейшее и глупейшее деспотическое самодержавие, восторжествовало последнее слово социальной науки: научный коммунизм Карла Маркса и Фридриха Энгельса, представленный в России РКП (большевиков).

А то, что последовало затем, уже прямо волшебная сказка. Капиталистический мир ринулся всей силой тяжелой артиллерии на Советскую Россию. Загорелась титаническая борьба в мировом масштабе. И голодная, нищенская, разоренная Россия, благодаря сверхчеловеческому героизму своего пролетариата, победила гордый, богатый, вооруженный до зубов капиталистический мир.

Кто победил? Сотни тысяч и миллионы безыменных героев, которые умели не только жертвовать собой, ставя ни в грош свою жизнь, но также умели использовать страшно сложное положение, приспособляться к постоянно меняющейся обстановке, обходить врага с тылу, вносить в ряды его замешательство.

К таким скромным, малоизвестным в широкой публике, — не скажу героям: это оскорбит скромность моего друга, — но неутомимым и готовым на всякие жертвы борцам принадлежит тов. Деготь, которого я знал в Париже, как преданного и искусного партийного работника-переплетчика. Он именно — носитель того скромного, молчаливого коллективного героизма, которому как-то неловко выпячивать себя публично и который предпочитает работать и умирать в подполье.

Тов. Деготь рассказывает полные захватывающего интереса эпизоды своей жизни и борьбы в России и в разных странах Европы. Книжка т. Деготя освещает несколько моментов мировой революционной эпопеи, которая разыгрывается на наших глазах, коллективный герой которой — пролетариат. Пусть братья-пролетарии последуют примеру т. Деготя и не постыдятся рассказывать нам свои переживания. Долой ложный стыд и неуместную скромность! Из скромных героических переживаний Деготей составляется коллективный героизм рабочего класса. Пролетарий Деготь — один из миллионов. Ему имя — легион. Но без таких безыменных деятелей история топчется на одном месте. Мало того. Без знания этих индивидуальных переживаний будущий историк не сумеет написать на вечное поучение будущим поколениям историю первой главы мировой революции, написанной русской кровью и русскими слезами.

Сердечное спасибо безыменным российским пролетариям, бесчисленным т.т. Деготям за то, что они своими страданиями, а также своей умелой борьбой нанесли первый серьезный удар старому, гнилому миру и положили первый камень светлому зданию труда, добра и знания.

ЧАСТЬ I

Как я стал большевиком

Родился я в бедной еврейской семье, в деревне Брикванова, Каменец-Подольской губ., Балтского уезда. Отец мой был батраком у еврея-колониста.

Когда мне было около 4-х лет, нас выслали из этой деревни в местечко Валегоцолово, недалеко от Одессы. Здесь мы прожили два года, затем перебрались в Одессу. В это время отец мой работал чернорабочим на мельнице, зарабатывал мало, и мы страшно нуждались. Помню, как я начал учиться грамоте, но года через два родные мои принуждены были меня взять из школы и отдать на фабрику. Тогда мне было всего только 8 лет. Первой моей работой было склеивание коробочек для чая. Со мной на фабрике работало около 50 детей в возрасте от 8 до 14 лет.

Отец мой, человек религиозный, с патриархальными устоями, каждый день рано утром не забывал будить меня на молитву, после чего я должен был итти на работу. Особенно памятны мне зимние холодные утра. В ветхой оборванной одежонке, в дырявых башмаках приходилось бежать с Виноградной улицы (на окраине города), где мы жили, в центр, на Мещанскую улицу, — конец в добрых две версты. А каким праздником было для меня, когда мне давали лишнюю копейку! На нее я мог купить бублик, что разнообразило мой повседневный скудный завтрак, который я покупал в грязной лавчонке за несколько копеек и который состоял из куска хлеба, пары картошек и куска селедки. Детство мое было безотрадное, тяжелое. Я всегда был грустным и задумчивым, мечтая лишь об одном, как бы научиться грамоте. Как мне говорили при случае, своим не по-детски серьезным видом я отличался от своих сверстников.

Так проходили месяцы и годы. Я продолжал работать в душной камере, с тяжелым запахом клея и клейстера, над склеиванием чайных коробочек. Помню, мне тогда страшно хотелось переменить свою работу и поступить учеником в переплетную мастерскую. Мне казалось, что уже одно соприкосновение с книгами, которые всегда были для меня мечтой, даст мне все то, что я хотел получить и узнать.

В это время я уже бессознательно, конечно, ненавидел религию и религиозные обряды, которые приносили мне столько горя и слез. Почти ежедневно отец бил меня или за то, что я не так помолился, или за то, что опоздал к молитве. Помню, в один из праздничных дней я как-то опоздал к молитве. Отец набросился на меня, как дикий зверь, хотя по природе он был добрейший человек. Темнота и забитость заставляли его мучить детей. Он был уверен, что его дети получат возмездие от бога за вольные и невольные провинности. В тот памятный день он так избил меня, что, вырвавшись от него, я в исступлении крикнул: «Больше никогда не приду домой!» — и убежал.

С этого дня начинаются новые страницы моей жизни. Я поступил на учение на 3 года к одному мелкому ремесленнику-переплетчику. Только за то, что я у него ел и имел угол, он прямо безбожно эксплоатировал меня. Хотя мне было тогда всего 11 лет, я таскал на себе целые кипы книг по пуду-полтора весом. Идя на базар, хозяйка обыкновенно брала меня с собой, накупала провизии и взваливала на меня. На мне же лежала вся черная работа по хозяйству. Спать приходилось на обрезках бумаги; камень, на котором «круглили» книги, служил мне подушкой. К родным своим я не ходил. По ночам, после мучительно-тяжелой работы, я часто украдкой плакал. Так прошел год. За это время я кой-чему научился.

Однажды мне пришлось с Канатной улицы, где помещалась мастерская, тащить целую кипу книг около пуда весом к фабриканту Вальтуху, жившему на Прохоровской улице. Расстояние было в 6 верст. Среди книг, которые я нес, были полные собрания сочинений наших классиков в хороших переплетах, изготовленных в Питере и нами только прикрепленных к книгам. По дороге одну из этих книг я потерял. Вальтух, узнав это, выгнал меня. Хозяин, озлобленный за то, что из-за моей оплошности он потерял заказчика, ударил меня. В тот же день я ушел от него и затем поступил в другую переплетную мастерскую, где мне сразу положили 3 рубля жалованья «на всем готовом».

Среди всех работавших в этой мастерской мне очень нравился один студент, который успевал и работать и учиться. К нему часто приходили другие студенты. Они читали книги, какие-то листки, спорили; уходя, забирали с собой книги, — и все это делали так, чтобы никто не видел.

Я тогда уже слышал о социализме, но значения этого мудреного в то время для меня слова, конечно, не понимал. Ночуя вместе со студентом, я видел, как он часто далеко за полночь или читал, или писал что-то. Со мной он обращался как-то особенно дружелюбно, не как другие рабочие, и я его буквально боготворил.

Однажды ночью раздался сильный стук в дверь, и затем в нашу комнату ворвались жандармы. В сильном испуге я продолжал лежать на полу, не двигаясь с места, но удар ногой поднял меня, и я вскочил. Жандармы перерыли все в нашей комнате и, как видно, что-то нашли. Студент был спокоен, с ним обращались удивительно вежливо. Когда ему велели одеться, я еле-еле удержался, чтобы не расплакаться; он заметил это, подошел ко мне с улыбающимся лицом, поцеловал меня в лоб и сказал:

— Вырастешь, Володя, все поймешь, а пока прощай.

Его увели. С этих пор я стал жить мечтой о том, чтобы достать те книги и листки, которые он читал, и узнать, что там написано.

В то время, т.-е. в 1901–1903 г.г., правительство пыталось посредством зубатовщины — устройства касс взаимопомощи, артелей и т. п. — отвлечь рабочих от политической борьбы. По всей России организовывались тогда артели ремесленников. Рабочих это привлекало тем, что они будут работать без хозяина. Такую артель организовали в Одессе и рабочие-переплетчики, куда вошли самые лучшие мастера города. При помощи одного рабочего, который посещал студента, я тоже вступил в эту артель. Я был уверен, что, работая вместе с этим рабочим по фамилии Митковицер, я скоро достану те секретные книжки, которые он читал со студентом. Этот Митковицер впоследствии сыграл крупнейшую роль в моей жизни. Мне минуло тогда 14 лет. Я недурно работал, и мне сразу положили 10 рублей в месяц, на которые я мог уже сносно существовать.

Но вот вспыхнула всеобщая забастовка или, как ее называли, «зубатовская» забастовка. Десятки тысяч рабочих демонстрировали по улицам, снимая тех, которые еще работали. Артель наша вся бросила работу. Митковицер дал мне важное поручение: я должен был рассыпать в собравшейся на митинг толпе в Дюковском саду целую пачку прокламаций. Когда сад наполнился рабочими, я вскарабкался на дерево и оттуда разбросал все прокламации. Прокламации эти тут же читались нарасхват. То здесь, то там выступали ораторы, призывая рабочих к борьбе против самодержавия. Митковицер влез на дерево и обратился с речью к толпе. Я стоял, как очарованный, и ловил каждое слово моего любимого старшего товарища.

Но вот как из-под земли налетели казаки. Мгновенно все изменилось, пришло в смятение: крики, свист нагаек, люди бегут в паническом ужасе, падают друг на друга… У меня одна мысль: спасется ли Митковицер? Не успел я оглянуться, как схватывают его какие-то штатские (шпики) и начинают бить, а казаки нагайками помогают им. Окровавленного, его отвозят в полицию с еще несколькими товарищами, между которыми одна девушка все время кричала «долой самодержавие!» и за каждый выкрик получала удары нагайкой. Какое сильное озлобление и желание убить хоть кого-нибудь из этих опричников почувствовал я при виде всей этой кошмарной картины!

Дальше я попал в нелегальный кружок, где мне вместе с другими молодыми товарищами было поручено устроить кражу шрифта в крупных типографиях для постановки подпольной типографии. Это задание мы выполнили быстро и успешно.

Но чем глубже вникал я в работу кружка, тем сильнее чувствовал свое невежество. Моего друга, который мог бы раз’яспить мне волнующие меня вопросы, уже не было со мной. Он сидел в тюрьме, а без него я чувствовал себя одиноким и маленьким.