Сочинения: читать книгу онлайн полностью и бесплатно
Автор: Вальзер Роберт
Письмо Зимона Таннера
Все, что я здесь пишу, для Вас, милая госпожа. У меня впереди столько времени, которое я не могу употребить ни на что, кроме как на искусную игру, такое количество, такая куча времени, что я могу лишь радоваться всем сердцем, что нашел этот способ времяпрепровождения. Меня не хотят и не могут занять, во мне не нуждаются, у меня нет каких-либо потребностей, я нуждаюсь в себе самом, сам выбираю себе цель и считаю для себя достаточным, если удается довести до конца какое-нибудь дело, пусть даже самое странное и бесполезное. Я широк и тяжел и полон ощущений. Каким бы жалким ни было мое теперешнее состояние на Шпигельгассе, я, и это тем более странно, кажусь себе свободным и смелым, мое сердце так легко и так изобретательно в приятных мыслях. Лишь время от времени, не стану скрывать, я грущу и теряю надежду, думаю о будущем как о чем-то потерянном и мрачном, но это длится лишь мгновения, не больше.
Я пишу Вам, потому что Вы прекрасная и милая госпожа, а мне нужно носить кого-то в сердце, чтобы писать живо и искренне, я всегда любил ближнего, и Вы моя ближняя, Вы, рядом с которой я дышу и живу, отделенный лишь тонкой, глупой стеной. Я нахожу в этом что-то прекрасное, в этом есть для меня что-то дурманящее и загадочное и уносящее вдаль. Я пришел к Вам одним жарким днем, помните, когда солнце раскалило переулок, волей случая и прихоти, возможно, чудом, я думал, что в этом переулке комнаты, должно быть, особенно темные, без солнечных лучей, мрачные, узкие и… дешевые. Вы стояли у подножия лестницы и смотрели на меня так проницательно, должен признать, я чуть дрожал под этим взглядом, казался себе просителем, к тому же у меня было совсем немного денег в кармане и я поверил, что Вы и это могли рассмотреть. Нищие ведут себя неуверенно. Вы показали мне комнату, и я сунул Вам в руку, уже не помню, из какого чувства, возможно, из гордости, мои последние монеты; Вы удовлетворенно кивнули и сделка была заключена. С тех пор я не обмолвился с Вами ни единым словом, а между тем пролетел уже почти месяц, и я предполагаю, Вы держите меня за гордеца. Мне доставляет удовольствие допускать такие мысли и думать, что Вы не решаетесь заговорить, хотя я был бы счастлив, если бы Вы это сделали. Впрочем, я и так счастлив. Я вижу, что произвожу на Вас приятное впечатление, мое молчание вызывает у Вас интерес, обычно нищие болтливы. Вы думаете обо мне как о бедном человеке, Вы сострадаете мне и, я уверен, боитесь что я не смогу заплатить, когда месяц подойдет к концу, и все же Вы не решаетесь даже на малейшее сближение, не произносите ни слова, каждый раз при встрече со мной Вы делаете озабоченно-дружелюбное лицо, в чертах которого я вижу подавленное желание заговорить. Пока Вы будете бояться быть обманутой мной, Вы будете дружелюбны, будете оказывать мне небольшие знаки внимания, которые ценишь потому, что это происходит молча, принесете ко мне в комнату ковер и зеркало и будете позволять мне по ночам, когда Вы спите, тревожить Ваш покой, чтобы Вы впустили меня в дом, Вы простите, даже если я не попрошу прощения. В целом, Вы видите во мне что-то особенное, Вы думаете, возможно, что я хороший человек, который попал в затруднительное положение, Вы убеждены, что мои родители были высокочтимые люди, или еще являются таковыми, Вы цените меня и не хотели бы меня ранить; ну, по всем этим причинам, которые я использую себе во благо и которые вижу очень ясно, когда месяц подойдет к концу, я появлюсь перед Вами, коротко, возможно, заметно краснеющий, с несколько наигранной теплотой в голосе, и открыто заявлю и посмотрю при этом Вам в глаза, как, этого я еще не знаю, но в любом случае, с намерением попросту дерзко поставить Вас в известность, что я не в состоянии заплатить. Я знаю, что я одержу победу и что победа не будет хоть сколько-нибудь недружелюбной, милая Вы женщина! Как же я люблю Вас, что знаю все это так точно. Вы знаете меня, а я знаю Вас, мне это кажется таким чудесным, согревающим. Пока я рядом с Вами, мне просто не может быть плохо. Нет, это невозможно!
Разве я не говорил этого заранее? У Вас не было времени даже успокоить меня и заверить, что мне не нужно беспокоиться на этот счет, так быстро я прервал разговор, попросту убежав. Я лишь просунул в дверь голову и довольно бегло и холодно все высказал и исчез, не желая слушать, что Вы на это скажете. Вы сидели, занятая рукоделием, на софе и были удивлены и в то же время нисколько не удивлены моему поведению. Вы улыбнулись и, казалось, не выказали никакой озабоченности. Мое поведение, несмотря на мою хладнокровность, а может быть, и благодаря ей, Вам, кажется, даже понравилось. В любом случае, совершенно точно, что я был пунктуален, намеренно пунктуален с этим откровением: я Ваш должник; итак, в Ваших глазах я кажусь человеком, любящим порядок, человеком, который знает, когда истекает срок, человеком, который держит в голове все тридцать дней календаря. Одним словом, то, что я точно знал, с какого времени и сколько я Вам должен, произвело на Вас хорошее впечатление, и я с удовольствием буду Вам должен и очень рад буду появиться перед Вами однажды, так же коротко и безразлично, как и в этот раз, чтобы выплатить долг. Очень вероятно, что Вы будете меня ужасно, сверх меры благодарить, и это заставит меня рассмеяться. Я охотно смеюсь над подобными вещами, это лучший способ избавиться от них. Я зарабатываю немного, сочинениями, которые посылаю в одну христианскую газету. Кроме того, я пишу адреса и произвожу расчеты, так что могу надеяться дать Вам вскоре полное удовлетворение. Если бы Вы только знали, какое мне доставляет удовольствие откладывать для Вас деньги! Все-таки это очень хорошо, что я не смог заплатить Вам, теперь я могу сделать что-то для Вас. Когда я работаю, Ваши черты предстают передо мной во всем их дружелюбии, так что я работаю, так сказать, для Вас, ради Вас, под впечатлением от Вас. Нет, я бы не хотел не иметь совсем никаких забот. Заботы делают жизнь более совершенной и хоть немного скрашивают дни. И это очень хорошо.
Текст должен был находиться в 18. главе романа
К родине
Солнце светит сквозь маленькую дыру в маленькую комнату, в которой я сижу и мечтаю, звонят колокола родины. Сейчас воскресенье, воскресное утро, а утром дует ветер, а с ветром, как пугливые птицы, улетают и заботы. Я слишком сильно чувствую благозвучную близость родины, когда ломаю голову в состязании с одной заботой. Раньше я плакал. Я был так далеко от родины; так много гор, озер, лесов, рек и ущелий было между мной и ней, возлюбленной, восхваляемой, обожаемой. Сегодня утром она обнимает меня и я забываюсь в этих роскошных объятиях. Ни у одной женщины нет таких мягких, повелительных рук, ни у одной, даже самой красивой — таких чувственных губ, ни одна женщина, даже самая чувственная, не целует с таким неисчерпаемым пылом, как целует меня родина. Пусть звучат колокола, дует ветер, шумят леса, сверкают краски, все это заключено в одном-единственном сладком поцелуе, который лишает меня речи, в сладком, бесконечно восхитительном поцелуе родины.
Письмо мужчины
Вы пишете, что боитесь, потому что у Вас нет места и Вы опасаетесь остаться без заработка. Я несколько старше Вас и потому могу советовать, руководствуясь опытом. Не бойтесь! Не думайте ни о чем. Если Вам на долю выпали лишения, гордитесь тем, что Вам позволено вынести их. Живите так, чтобы Вы могли довольствоваться супом, куском хлеба, стаканом вина. Это возможно. Не курите, это отнимает последнее телесное подкрепление, которое Вы можете себе позволить. Перед Вами неслыханная свобода. Вокруг Вас благоухает Земля, она принадлежит Вам, будет Вам принадлежать. Наслаждайтесь ею! Боязливые люди ничем не наслаждаются. Оставьте страх. Не будьте грубы и не ругайте никого, даже самого злого человека. Лучше попробуйте полюбить там, где другой, менее осмотрительный и сильный, возненавидел бы. Поверьте: ненависть разрушает дух вплоть до полного уничтожения. Любите все одинаково. Не бойтесь расточать. Вставайте рано, меньше сидите, спите правильно и быстро. Это возможно. Если Вы страдаете от жары, не обращайте на нее слишком много внимания, лучше ведите себя так, как будто вовсе ее не замечаете. Если на пути будет лесной источник, не упустите возможности напиться. Если Вам наливают с достоинством, пусть немного, но с достоинством. Проверяйте себя каждый час, считайте про себя, общайтесь лучше с собственной душой, чем с разумом ученых мужей. Избегайте ученых людей, это, за немногими исключениями, бессердечные люди. Изыскивайте чаще возможность смеяться, баловаться. Как следствие Вы станете прекрасным, серьезным человеком. Будьте, даже если порой это будет тяжело даваться, во всем прекрасны. Одевайтесь элегантно, это принесет Вам уважение и любовь. Для этого не требуется денег, лишь напряжение чувств. Что касается девушек, избавьтесь от большинства из них. Упражняйтесь в пренебрежении. Привыкайте к тому, чтобы все время быть одержимым какой-либо страстью. Это отличает прекрасного человека. Самый страстный это самый лучший: запомните это. Всему можно научиться. Я напишу Вам в другой раз.
Зимон был двадцатилетним юношей. Он был беден, но не делал ничего, чтобы улучшить свое положение.
Текст также связан с романом
Театральное представление (II)
Зимнее ночное небо было нашпиговано звездами, я бежал вниз по заснеженной горе, в город, к кассе Мадречского городского театра, мне выдали проездной билет, и я помчался как обезумевший по каменной, древней винтовой лестнице в стоячий партер. Театр был набит людьми, в нос ударило зловоние, я содрогнулся и спрятался за какого-то парня из техникума. Я запыхался и еле успел отдышаться, пока занавес поднимался; примерно через десять минут, он поднялся и открыл взгляду дыру, заполненную огнями. Фигуры тут же пришли в движение, огромные, пластичные, неестественно резко очерченные фигуры, они изображали «Марию Стюарт» Шиллера. Королева Мария сидела в темнице, а ее добрая камеристка стояла рядом, а потом показался мрачный, закованный в латы мужчина, королева разразилась слезами гнева и боли. Как чудесно было наблюдать это! Мои глаза горели. До этого я часами смотрел на светлый, мерцающий снег а потом в темноту лож, а теперь — на огонь, жар, роскошь и блеск. Как прекрасно и великолепно это было. Как они в такт стекали с красных губ в уши часовщиков, техников и прочих, прекрасные, благородно танцующие, вверх и вниз, качающиеся, звучащие стихи. Ах, это стихи Шиллера, думал, наверное, кто-то.
Молодой, стройный Мортимер с копной светлых, золотистых локонов на голове выпрыгнул на сцену и сказал королеве, которая слушала его с улыбкой, соблазнительные слова. У него было до странности бледно напудренное лицо, как будто он испытывал пророческий ужас, и подведенные черным глаза, как будто он на протяжении многих ночей, ворочаясь от мыслей, не сомкнул глаз. На мой взгляд, он играл роскошно; не то что Мария, которая не выучила роли и вела себя скорее как кельнерша самого низкого пошиба, а не как благородная дама, благородная в самом высшем смысле: королева и к тому же мученица, какой представляешь себе Марию Стюарт. Но она была бесконечно трогательной. В первую очередь, трогала ее беспомощность, а после тот самый недостаток величия. Недостаток того, что должно было быть, потрясал и ослеплял и выгонял из возбужденных глаз стыдливую влагу чувства. О, волшебство сцены! Я все время думал: «Как же она плохо играет, эта Мария», и в тот же миг был захвачен душой и телом невозможной игрой. Когда она говорила что-то печальное, она лукаво улыбалась, совершенно невпопад. В мыслях я исправлял черты ее лица, интонации и движения, и у меня было самое живое и захватывающее впечатление от ее полной ошибок игры, какое я мог бы испытать, если бы она была безупречной. Она была так близка мне, как будто это играла сестра, кузина или подруга, и у меня была причина дрожать в страхе под ее взглядом. Подчас она стояла веселая и растерянная, то есть растерянная и все же не утратившая самообладания, смотрела в темный зрительный зал, теребила вуаль и дерзко улыбалась, а игра валялась на полу сама по себе, хотя и требовала от нее известной манеры и чувства. Почему же она все-таки была прекрасна?
В перерывах я поворачивал голову и смотрел в ложи, в одной из которых сидела благородная дама, в декольтированном платье, ее грудь и руки мерцали из темного окружения. В гантированной руке она держала лорнет на длинной рукоятке, который время от времени прикладывала к глазам. Она казалась старой, но все еще обворожительной волшебницей, она сидела одна, отдельно от прочих. Она жила, черт его знает, наверное, в каком-нибудь из тех грациозно выстроенных домов времен Людовика, какие часто можно увидеть мерцающими белым в Мадрече за высокими деревьями старых, замечтавшихся садов. В другой ложе торчал президент Мадречского общинного совета и член правления городского театра, старый козел, как шептались вокруг, который находил удовольствие в том, что заглядывал актрисам под юбки. Это пришлось бы по душе этой распутной Марии Стюарт. Именно так она и выглядела на сцене, как самая обычная шлюха. Как же так выходило, что она все-таки была так прекрасна?
Занавес снова поднялся. Широкий, белесый поток аромата поплыл из открытой дыры в темно-зрительный зал и задушил и освободил носы. Было радостно снова втянуть этот нежный запах; мне за моим воспитанником техникума это было особенно приятно. Пасть сцены снова заговорила, на этот раз сцена была комнатой в королевском дворце в Англии. Елизавета сидела на убранном пурпурными тканями троне, над ней балдахин, перед ней придворные, Лестер и тот другой, с кроткой миной мыслителя. На заднем плане стояли толстые бабы, изображавшие пажей, даже не мальчики, нет, сорокалетние бабы в трико. Это было бесстыдно прекрасно. Эти пажи стояли с барочной тяжестью здоровых тел в безумно маленьких, изящных ботинках, как непостижимые, фантастические фигуры из сна, и улыбались в публику. Как будто они немного смущались быть такими заметными, но потом от смущения не осталось и следа. Дело было так: тот, кто их видел, сам смущался. Я, к примеру, смущался до блаженства. Елизавета сошла с трона, каждый дюйм в ней был мил и прост, почти как у тетушки, у матери, она подала знак немилости, и сцена исчезла.
Чуть позже была сцена в парке с зеленым, размытым лесным задником, издалека слышно было чудесную игру охотничьих рожков. Мне на мгновение показалось, что я в чаще леса; бегали собаки, из листвы выскакивали лошади, неся на себе прекрасных, богато одетых всадниц, и везде прыгали слуги, сокольничьи и пажи, а вокруг сновали егеря в облегающих зеленых нарядах. Все это отражалось в паре оборванных декораций, звуча и сверкая. Мария, королева-шлюха, вышла и запела, ну слова известны, нет, она не пела, но на слух это было как жалобное, тоскующее пение. Казалось, она стала великаншей, так возвеличило ее это излияние души. Она как сумасшедшая прыгала вокруг от радости и сердечной муки и рыдала от ликования. К тому же, она была, из-за роли, которую не выучила, в легком смущении, но я твердо и крепко верю, что это было безумие невозможности сдерживать себя, мука свободы, отказ спокойного женского разума. Когда она плакала, она кричала, просто плакать ей было мало. Ни для чего, что она испытывала, у нее больше не было выражения. В избытке всего, чем она была и видела и слышала и чувствовала, она навзничь упала на землю; тогда появилась Елизавета.
Кнут в руке, за ней приспешники. Женщина в самом конце, облаченная в облегающий темно-зеленый бархат, юбка подобрана, так что четко видно обутую на мужской манер в сапог со шпорами ногу. Гнев, насмешка и ужас на лице. На охотничьей шляпе тяжело ниспадающее перо, кончик которого при каждом движении головы касается плеча. А потом она заговорила, ах, она играла гениально. Кроме того, она была очень мила. Но это продлилось недолго, они накинулись друг на друга и изрыгали в лицо друг другу огонь страдания; тела женщин дрожали, как деревья от урагана. Мария, плохая актриса, врезала другой по лицу. Болезненное торжество одной и стремительное бегство другой. Милая Елизавета ретировалась, а глупая Мария оказалась в затруднительном положении, так что погрузилась в обморок освобождающей ненависти. Ей это плохо удалось, но в этом снова было что-то грандиозное. Все в этой женщине, прошлое и настоящее и будущее, откинув голову, стремилось упасть в роскошно-сладком изгибе и чувстве. Она была так прекрасна. По мысли это была потаскуха, по чувству — титан. Я больше ничего не понимал, с меня было довольно, я схватил этот образ глазами, как двумя воинственными кулаками, и снес вниз по каменной винтовой лестнице, вон из театра, на холодный зимний воздух, под жуткое ледяное небо, в пивную весьма сомнительного свойства, где и утопил.
В провинции
Да, в провинции, только там актеру и может еще быть хорошо. Там, в маленьких городках, заключенных в крепкие крепостные стены, нет премьер и нет пятисотых постановок одного и того же блюда. Пьесы сменяют друг друга раз в день или в неделю, как ослепительные туалеты княгини, приходящей в ярость, если кому-то придет в голову предложить ей годами носить одно и то же платье. В провинции нет и грубой критики, которую вынужден выносить актер в столицах, где нет ничего необычного в артисте, разрываемом, словно бешеными собаками, жестокими шутками. Нет, в доброй, честной провинции, во-первых, живет человек с маской на лице, в Hotel de Paris, там, где весело и преуютно, а во-вторых, его приглашают вечерами в общество, в шикарные, старые дома, где есть вкусная еда и деликатное общение с первыми людьми городка. Вот к примеру, моя тетя в Мадрече, она никогда и ни при каких обстоятельствах не позволяла, чтобы о комедиантах говорили в неподобающем, презрительном тоне, напротив, для нее не было ничего более приятного и ничто не казалось ей более подходящим, чем по меньшей мере раз в неделю, пока они играли в городе, приглашать этих кочевников на веселый ужин, который она сама и готовила. Моя тетя, которая давно уже умерла, была прекрасной женщиной, причем даже в то время, когда другие женщины старели и покрывались морщинами. В пятьдесят лет она еще казалась одной из самых молодых, и когда женщины из ее окружения приобрели неуклюжие и бесформенные фигуры, она выгодно отличалась крепким, изящно-стройным телосложением, так что каждый, кто ее видел, вынужден был признать ее красоту. Я никогда не забуду ее легкий, нежный смех и пленительные губы. Она жила в своеобразном старом доме; если открыть тяжелую дверь и войти в вечно темный коридор, раздавался шелест и плеск вечно падающего водопада, который был искусно встроен в стену. Лестницы и площадки изобиловали и прямо благоухали чистотой, а комнаты! Никогда после я не видел таких комнат, таких светлых, полированных, таких комнатных комнат. Если не ошибаюсь, когда говорят о комнате, которая уютна и в то же время обставлена на аристократичный и старинный манер, то говорят «покои». В таком доме, прошу заметить, в провинции артисты сцены могут входить и выходить, они могут ступать по лестницам, вероятно, иногда нечищенными сапогами, касаться дверных ручек, латунных и до боли сверкающих, чтобы войти в покои и непринужденно пожелать такой женщине, как моя тетя, доброго вечера. Что делает актер в большом городе? Он вкалывает, носится как сумасшедший по репетициям и выматывается, лишь бы угодить вечно недовольной критике. Ничего подобного нет в окрестностях Мадреча, дамы и господа. Там и речи быть не может о болезни и усталости, скорее всего, этот господин прогуливается там в цилиндре, который бог знает откуда у него взялся, на руках желтые перчатки, в воздухе порхает трость, этак около одиннадцати или половины двенадцатого утра, чтобы не соврать, у него светло на душе, прохожие на улице принимают его за внебрачного княжеского сына, девичьи глаза сверкают ему, и он идет по прекрасному променаду, чтобы, быть может, выйти к озеру и смотреть вдаль этак с полчаса, пока не настанет время отобедать. Созерцание, господа мои, вызывает аппетит, полезно для здоровья и вообще. Разве есть в большом городе озеро, неприступные скалы, вершины которых увенчаны выстроенным в греческом стиле милым павильоном, где под светлым утренним солнцем можно вести задушевные беседы с дамой, с которой едва познакомился и которой, скажем, лет тридцать? Разве есть в крупных городах школа, в которой молодой любитель молодежи, господин фон Бек, может, этак около трех часов, просто потому, что у него возникло такое желание, нанести визит девяти-двенадцатилетним школьницам? Сейчас как раз урок закона Божьего, девочки немного скучают, тут входит Бек и спрашивает, будет ли ему позволено присутствовать на в высшей степени интересующем его занятии. Священник, светски образованный симпатичный господин, краснеет от этой дерзости и не знает, что ответить, особенно в первый момент, когда геройские манеры фон Бека лишают его разума. Но он уже взял себя в руки и мягко выставляет исполнителя роли Фердинанда в «Коварстве и любви» за дверь, где ему, в конце концов, если принять во внимание все обстоятельства, самое место. Но, положа руку на сердце, разве это не очаровательно и разве есть в городах-миллионниках что-то подобное? Как изящно священник не позволил господину Беку заниматься глупостями со школьницами на благородном уроке. Но как восхитителен этот Бек, который подтолкнул священника к такому любезному поведению; если бы не было Беков, которые обладают бесстыдством разыгрывать из себя школьный попечительский совет, средь бела дня, когда светит солнце и по всему Мадречу разносится аромат ватрушек, не было бы и священническо-прекрасного поведения, хотя озорники должны быть и там, где надеешься встретить добродетель. Такие вещи происходят в маленьком городе сами собой; чарующее переживание обретает там пластическое выражение, а кто в провинции лучше других годится на переживания всякого рода, как не бедные комедианты, чья слава опасных, прекрасных, загадочных и готовых к приключениям людей всегда идет впереди? Житель Бёцингена, Метта или Мадреча видит их группы перед ратушей, они жестикулируют и говорят на незнакомых, но элегантных наречиях, роли, которые они играют по вечерам, они держат в бледных одухотворенных руках, так что кажется, будто они родом из королевских замков и будуаров фавориток, с такими прекрасными высокими лбами и с такими золотыми локонами, что едва можно себе представить! Разве может актер из столицы или даже из имперской столицы насладиться тем, что на улицах, площадях и променадах он остается никому не известной фигурой? Разве он может вообще заинтересовать кого-то больше и глубже, чем на пяти полосах местной газеты? Ну а если он знаменит и о нем все говорят, что с того? Я вынужден улыбнуться, когда думаю, каким поверхностным становится с годами интерес, который мы проявляем к знаменитостям. Нет и еще раз нет. Тот, кому хочется, чтобы ему подносили красное, теплое, крепкое, сжатое, брызжущее, искрящееся и благоухающее впечатление, тот пусть как можно быстрее становится бродячим актером. Правда, придется вытерпеть немного финансовой и экономической нужды, которая всегда связана с этой профессией. С удовольствием обращу внимание еще на пару мелочей: однажды ночью актера Бека один некультурный парень ни за что ни про что назвал канальей. Вот такой крепкий табачок. Бек бросился на него и оба, неотесанный сын часовщика и изящный сынишка драматического искусства вцепились друг другу в воротники, в волосы, в затылки, в вихры, в носы, в губы и уши, в колени, чтобы разыграть борьбу двух рассерженных божеств. Такое тоже немыслимо в имперских метрополиях, где люди, так легкомысленно благовоспитанные, рассовывают гнев по карманам, если есть опасность, что он вспыхнет. А в Hôtel de Paris возможно и другое. Там, к примеру, целуют руки официанткам, такие они нежные, и по-английски болтают с главной буфетчицей, так долго, пока сзади не подойдет кто-то, да и не наподдаст, сколько положено. Опять же, природа. Это же как раз тот самый чудесный источник, в котором Карл Моор может купаться до изнеможения, ибо все здесь манит его отправиться в ущелья, в которых срываются вниз, шипя и пенясь и охлаждая, водопады; через ровные, широкие поля до самой кромки величественно-высоких и зеленых еловых лесов; через поросшие лесом холмы, туда, где он может собрать цветов и засунуть в свою жестянку ботаника, чтобы дома поставить в вазу с водой; на широкие, тысячеметровой высоты горы, пешком или на коне, если сможет достать такого, или по канатной дороге, к восхитительно расположенному лугу с его роскошью цветов и трав, до тех пор, пока вечером, наполненный и пресыщенный прекрасными, но утомительными впечатлениями, он не опустится на траву под столетней елью, чтобы наблюдать великолепный закат. В лощинах и ущельях еще лежит зимний снег, несмотря на то, что уже наступила великолепная, роскошная весна. Или его вдруг потянет сесть в легкую, качающуюся гондолу госпожи Хюгли, хозяйки лодочной станции, у самого берега озера, и плыть по прекрасной, зеркально гладкой воде, между скрипящими зарослями тростника, пока он не достигнет середины озера и, отпустив весла, не увидит, как восхитительно и точно отражаются в глубокой воде виноградники и загородные дома и маленькие охотничьи замки. И еще многое, но все времена года, зимой, осенью, летом и весной. Как известно, природа во всех нарядах свежа и волшебна и всегда достойна в высшей степени искреннего восхищения и наслаждения. Отправляйтесь в провинцию, в маленькие города; там у вас еще будет надежда, что в вечер нашего бенефиса вам под ноги и под самый нос бросят лавровый венок, который вы благодарно поднимете и радостно отнесете домой. Эти города можно порекомендовать и играющим в театре дамам, не в меньшей степени, чем господам, и они вскоре найдут, что я имею все основания советовать вам еще раз попробовать в провинции. В заключение: в провинции обычно хорошо готовят, и уже одно это стоит того, чтобы как можно быстрее отправиться туда и испробовать эту превосходную кухню. Вкусной едой пренебрегать не стоит.
Дама и актер
Мой господин, вчера вечером я была в городском театре и видела Вас в роли принца Макса в Фаворите, и теперь пишу Вам. Я, пусть это Вам сразу будет известно, дама тридцати лет, чуть старше, Вам это интересно? Вы молоды и милы, у вас хорошая фигура и вокруг Вас, наверное, уже вьются женщины. Apropos, не относите мне к женщинам, которые восторгаются Вами, и все же, должна Вам сразу признаться, Вы мне нравитесь, и я чувствую себя обязанной сказать Вам, почему. Возможно, Вы думаете, что это письмо будет несколько длинным? Когда я вчера наблюдала за тем, как Вы играете, мне сразу пришло в голову, как Вы невинны; в любом случае, в Вас много детского и Вы весь вечер вели себя на сцене так, что я сказала себе, пожалуй, я напишу Вам. Вот я и пишу; отправлю ли я это письмо? Простите меня, или так: Вы должны гордиться тем, что из-за Вас люди впадают в сомнение. Пожалуй, не стану посылать, тогда Вы ничего не узнаете и у Вас не будет повода разразиться неприятным смехом. Поступаете ли Вы так? Видите ли, я предполагаю у Вас прекрасное, свежее, чистое сердце, но Вы, возможно, еще слишком молоды, чтобы знать, что это важно. Скажите мне, где Вы будете, когда будете отвечать мне, или скажите мне это устно, приходите ко мне, завтра в пять пополудни, я буду ожидать Вас. Большинство людей вкладывают все свое честолюбие в дурную невозможность совершить глупость, на самом деле они не любят приличных манер, хотя так может показаться. Манеры любят только тогда, когда благодаря им удается избавиться от опасности. Ибо опасности воспитывают, а если не хотеть постоянно вживую обучиться важным вещам, то никакой моралью не овладеешь. Часто кажется, что боязливость и есть подлинная нравственность — какое опасное заблуждение! Послушайте меня и поступайте искренне, хорошо? Или Вы один из, к сожалению, многих людей, которые полагают скучным всё, что хоть сколько-нибудь постыдно и утомительно? Плюньте на это письмо и порвите его, если оно Вам наскучило, но оно ведь Вас увлекает, не правда ли, оно волнует Вас, Вам не скучно. Как Вы милы, мой господин, мой бог, и так молоды, Вам точно едва ли двадцать. Вчера вечером Вы мне показались немного скованным, а Ваш прекрасный голос немного принужденным. Простите ли Вы мне, что я так говорю? Я на десять лет старше Вас, и мне так хорошо говорить с человеком, который достаточно молод, что я могу почувствовать себя на десять лет старше. В Вашем поведении есть что-то, что делает Вас еще моложе, чем можно дать Вам на вид по некотором размышлении; это та самая некоторая скованность. Я прошу Вас, не отвыкайте от нее скоро, она мне нравится, это повредило бы спектаклю, эта естественная неестественность. Такими бывают дети. Я Вас не обидела? Я так откровенна, не правда ли, но Вы совсем не знаете, сколько радости кроется для меня в предположении, что шепчет мне: он позволит, он любит это. Как Вам шла офицерская форма, узкие сапоги, мундир, воротник, брюки, я была в восхищении, а какие у Вас были королевские манеры, какие энергичные движения! А как Вы говорили: так геройски, что я даже немного стеснялась перед самой собой, перед Вами. В салоне или в замке Вашего господина отца Вы говорили так громко и важно. Как вращались Ваши глаза, как будто хотели сожрать кого-то из зрительного зала, и Вы были так близко. В какой-то момент у меня дернулась рука, я непроизвольно хотела вытянуть руку, чтобы коснуться Вас. Я вижу Вас перед собой, Вы большой и громкий. Будете ли Вы держаться так же важно, когда придете завтра ко мне? В моей комнате, да будет Вам известно, все тихо и просто, я еще никогда не принимала офицера, и у меня еще никогда не было сцен. Как Вы будете вести себя? Но мне нравится в Вас эта выпестованная, подобная флагштоку сущность, это представляется мне новым, свежим, благородным и чистым, я хочу узнать это, потому что, как я чувствую, в этом кроется что-то невинное и несломленное. Покажите мне это, я заранее рада этому и я думаю, я полюблю это. Надеюсь, Вам с Вашей, по-видимому, высокомерной сущностью все же не знакомо высокомерие, Вы не способны на обман, Вы слишком молоды для этого, а я для того, чтобы пережить разочарование в Вас, а теперь я более не сомневаюсь, что я отправлю Вам это письмо, но позвольте мне сказать Вам еще кое-что. Итак, Вы придете ко мне, это решено. Почистите сапоги перед лестницей, до того как войдете в дом, я буду стоять у окна и наблюдать за Вами. Как я рада, что могу быть такой глупой. Вы видите, как я рада. Возможно, Вы гадкий и накажете меня за то, что я решилась пробудить в Вас доверие ко мне. Если Вы такой, то приходите, устройте себе развлечение, накажите меня, я это заслужила. Но Вы молоды, это противоположность мерзости, не правда ли? Как ясно вижу я перед собой Ваши глаза, и я хочу Вам кое-что сказать: я не считаю Вас таким уж умным, но честность, прямолинейность, это может значить куда больше ума. Я заблуждаюсь? Вас можно причислить к утонченным? Если так, то в будущем я буду сидеть в комнате одна, покинутая, потому что это значит, что я больше совсем не понимаю людей. Я буду стоять на лестнице и открою Вам дверь, тогда Вам не придется долго звонить, и Вы увидите меня, уже так скоро. Вообще я хотела бы… нет, я не хочу говорить так много. Вы еще читаете? Я довольно красива, я должна заранее обратить на это Ваше внимание, чтобы Вы немного постарались и надели все самое лучшее и чистое. Что Вы будете пить? Скажите мне это без стеснения, у меня есть вино, служанка принесет, но, возможно, лучше всего будет, если мы сначала выпьем по чашке чая? Мы будем одни, муж в это время работает в магазине, но не думайте, что это позволяет Вам быть непочтительным, напротив, это должно сделать Вас робким. Таким я и хочу Вас видеть, робким и прекрасным, иначе я побегу вслед за почтальоном, который понесет Вам эти строки, накричу на него, назову его разбойником и убийцей, совершу ужасные поступки и попаду в тюрьму. Как же мне хочется видеть Вас, быть с Вами рядом; так как я мужественно настаиваю на моем хорошем мнении о Вас, я так говорю, и если Вы после всего сказанного все-таки придете, то имейте мужество, и тогда те несколько часов, что мы проведем вместе, будут прекрасны, и будет совершенно излишним дрожать, как я сейчас, потому что тогда в моем приглашении не будет никакого безрассудства. Вы такой стройный, я Вас узнаю уже тогда, когда Вы будете стоять внизу на улице перед калиткой сада. Что Вы сейчас делаете? Как Вы думаете, мне стоит кончить письмо? Вы будете смеяться, когда я встану перед Вами и изображу, как Вы стояли там в роли принца Макса. Я заклинаю Вас, сделайте глубокий поклон, когда заметите меня, и будьте скованны и ведите себя как обычно, не позволяйте себе ни одного свободного движения, я предупреждаю Вас и, если Вы послушаетесь меня, я буду Вам так благодарна, как, возможно, никто в Вашей жизни еще не был Вам благодарен.
Набросок к прологу
Занавес поднимается, мы заглядываем в открытый рот, вниз в красновато подсвеченное горло, откуда облизывается большой, широкий язык. Зубы, которые окружают рот сцены, острые и мерцают белым, все вместе схоже с пастью чудовища, огромные губы похожи на человеческие, язык движется вперед, через рампу и чуть ли не касается огненным концом голов зрителей; затем снова уходит назад, а потом вперед, вынося на широкой, мягкой поверхности спящую, изысканно одетую девушку. Золотистые волосы струятся, как поток, на платье, в руке блистающая звезда, подобная большой, мягкой, солнечной снежинке. В волосах изящная зеленая корона, девушка улыбается во сне, отдыхая на языке, как на подушках. Вдруг она открывает глаза и это глаза, какие иногда, во сне, склоняются к нашим, окутанные сверхъестественным светом. У этих глаз чудесный живительный блеск, они осматриваются, как детские глаза, которые вопрошая, искательно и безвинно смотрят на мир. Из огненно-черного горла выбирается мужчина, одетый в летящие, будто набросанные полубезумным портным полотна, которые, словно лохмотья, опоясывают его массивные члены, он ступает по содрогающемуся от его шагов языку к девушке, склоняется над ней и целует. В тот же момент из глотки вырываются языки пламени и искры, которые, ничуть не испугав, дождем осыпают их. Худой мужчина берет девушку на руки и несет назад, гигантский язык вскидывается, высоко поднимается над парой, чтобы проглотить, низринуть в глотку. Белая звезда девушки сверкает и отражается в зубах, из темного горла взмывают голубые, зеленые, желтые, алые, синие и мерцающе-белые звезды в одну огненно-цветную радугу, играет музыка, и звезды рассеиваются в воздухе; наконец, губы гигантской пасти приходят в движение и произносят тихие, но ясные и теплые слова:
Представление начинается.
Две маленькие сказки
На улице шел снег. Проезжали дрожки и машины, высаживали свое содержимое и снова уезжали. Дамы были в мехах. Гардероб кишел людьми. В фойе раздавались приветствия, дарили улыбки и взаимные рукопожатия. Свечи мерцали, платья шуршали, сапожки нашептывали и поскрипывали. Полы были навощены до блеска, а слуги стояли и руками направляли движение, вам туда, вам сюда. Господа были затянуты во фраки, так фрак и должен сидеть. Кланялись. Любезности перелетали, как голуби, от уст к устам, дамы сияли, даже некоторые старые. Все стояло навытяжку даже у сидячих мест, чтобы видеть знакомых, лишь немногие сидели. Лица были так близко друг к другу, что дыхание одного касалось крыльев носа рядом стоящего. Наряды дам источали ароматы, проборы у мужчин блестели, глаза сверкали, а руки говорили: Ну, надо же, ты? Где ты пропадал? В первом ряду сидели критики, как прихожане в соборе, тихо, величественно. Занавес чуть пошевелился, раздался сигнал к началу, тот, кому нужно было откашляться, быстро сделал это, и все замерли, как дети в классной комнате, взгляд вперед, абсолютно тихо, тут что-то поднялось и что-то заиграло.
Занавес поднялся, все замерли в ожидании, что же будет дальше, тогда вышел юноша и начал танцевать. В одной ложе первого яруса сидела королева, окруженная придворными дамами. Танец так ей понравился, что она решила выйти на сцену и сказать юноше что-то милое. Вскоре она появилась на сцене, юноша посмотрел на нее юными, прекрасными глазами. Он улыбнулся. Королеву будто молнией пронзило. По улыбке она узнала сына, она упала. Что с тобой, спросил юноша. Тогда она узнала его еще отчетливее, по голосу. Тут она потеряла все свое королевское достоинство. Она отбросила величие и не постыдилась крепко прижать юношу к сердцу. Ее грудь поднималась и опускалась, она плакала от радости, ты мой сын, сказала она. Публика аплодировала, но что значили эти аплодисменты? Счастье этой женщины было куда возвышенней всех аплодисментов, оно бы перенесло и шипение зрителей, голова юноши вновь и вновь прижималась к волнующейся груди. Она целовала его, потом подошли придворные дамы и напомнили повелительнице о неприличности этой сцены. Тогда публика засмеялась, но придворные дамы лишь окатили многоголовую чернь холодным презрением. Губы их дернулись в усмешке, занавес дернулся и упал.
Новые книги
Смотреть все
Самые популярные книги
Самые комментируемые
Прямо сейчас читают
