Помнится, однажды мне понадобился настольный стерильный бокс для манипуляций с культурами клеток. В России тогда не выпускали боксов такого типа. Я кинулся к Цезарь Адамычу. Он внимательно меня выслушал, мгновенно, со второго слова въехал в тему и вопросы задавал так, будто всю жизнь сам культивировал клетки и ткани: как буду входить? Будет ли ультрафиолет в самой комнате? Как подавать культуры, если мои руки в боксе? А культура – жидкая?..
Через два дня принёс безупречный бокс из оргстекла, в котором я и сработал свою диссертацию. Впоследствии я перевидал множество разных боксов подобного типа (о ламинарных мы тогда могли только мечтать!), но лучше не встречал ни наших, ни западных. Он учёл всё, буквально всё!
В другой раз мне потребовались лейтоновские пробирки, специальные такие, с плоским дном, на которое помещают стёкла с клеточной культурой. Их выпускала только французская фирма Pyrex. Он взял пробирку, покрутил её, похмыкал, изогнув кудрявую бровь… Через неделю принёс двадцать таких: «Ну, где твоя фирменная?»
Я таращился на пробирки, не веря своим глазам. И пока он не указал, не мог отличить в ряду идеально ровненьких ту самую, от фирмы Pyrex, – за которые, между прочим, наш институт платил валютой!
Он с удовольствием понаблюдал за моим оторопелым лицом и удовлетворённо проговорил: «Надо – ещё сделаю, у тебя их будет – жопой жуй!» Потом я узнал, что он сам (сам!!!) выдул их тут по соседству, в стеклодувном цеху неподалёку от нашего НИИ. Там выдували ёлочные игрушки: зайчиков всяких, мишек-лисичек… потом раскрашивали. Говорят, работяги очень его уважали, не только потому, что он подбрасывал деньжат – ребятам на выпивку, простой человек всегда распознаёт талант и руки настоящего мастера.
Был ещё случай: он виртуозно переделал обычный микроскоп в инвертированный (перевёрнутый – когда на стекло смотришь не сверху, а снизу). Это была фантастическая задача, и он с ней блистательно справился. Ему премию дали – четвертак. Вручали торжественно, на годовом собрании сотрудников НИИ. Он презрительно скривился, и от директора эта гримаса не ускользнула. После собрания он отыскал мастера за длинным праздничным столом, приобнял за плечо, склонился к уху – мол, что не так, Адамыч? «Да там одного полёта мысли на сто рублей!» – ответил тот.
Он мог сработать любую деталь, найти решение любой возникшей в процессе исследования проблемы. Это он придумал использовать модулан, эпоксидно-резиновую мастику, для вылепливания рук – вернее, для продолжения исчезающей руки… Вот уж где полёта мысли было на сто рублей: смешивая жёлтую и голубую пасту, он лепил кисти рук, формуя их под нужный инструмент, например под бритвенный станок, чтобы инвалид мог сам побриться. Помню эти заготовки на большом верстаке в его мастерской: рука для удержания ложки, рука для удержания молотка… Смотришь на это всё и чувствуешь себя в мастерской Создателя. Словно небесный горн ещё не остыл, словно продолжается работа по Сотворению мира. И красиво так вылепливал, тщательно, не топорно. Как это назвать сейчас? Протезированием? А может, продолжением тела или восполнением человека – в случаях, когда Господь недоглядел или откровенно схалтурил?
Кстати, он совсем не сторонился больных. Помню Гусейна, любопытного шустрого паренька, который заскакивал к нему «просто так». Цезарь Адамыч и чайку ему наливал, и печеньем угощал. У паренька отсутствовало ухо, но не вследствие болезни, таким он родился. И всё упрашивал Цезарь Адамыча слепить ему ухо, «как настоящее», а тот отмахивался: «Ты и так czarowny».
Гусейн и правда красивый: лет пятнадцать уже в стойкой ремиссии, вымахал в здоровенного лба, который достался в наследство Жорке и, кажется, выполняет его разнообразные поручения. Стоит полюбоваться на этого Ватсона, ей-богу: всегда в роскошном кремовом тренче, в дорогущей, купленной на Жоркины деньги, шоколадной шляпе-борсалино, из-под которой посверкивают жгучие глаза азербайджанского коммерсанта.
Признаться, я недоумевал – почему столь уникальный специалист, можно сказать природный гений, торчит в лепрозории на куцей зарплате и в ус не дует – в чём закавыка, ему что, большего не нужно? Был бы ленив – оно понятно, но работа у него была адова, каждая минута занята, рвали его на части, все отпуска и праздники летели к чертям. Был бы он алкоголик безвольный, которому некуда идти, неохота менять что-то, искать в жизни новый интерес… Словом, был бы он, как дядь Володя, наш дворовый певческий алкаш. Но Цезарь Адамыч спиртного в рот не брал и в наших институтских застольях практически не участвовал.
Одно время я был уверен, что, как ни смешно это звучит, он мог бы сам написать и защитить все диссертации, которые, в бытность работы в лепрозории, защитили с его помощью десятки сотрудников. Впрочем, с того дня, когда, разбирая бумаги после его похорон, мы с Жоркой обнаружили диплом с отличием об окончании Ecole d’Horlogerie de Geneve (на другое имя, которое оказалось запасным его именем, как протез из модулана, как восполнение человека, – а может, наоборот: знакомое нам имя и было восполнением?) – с того самого дня нам ничто уже не казалось смешным, мы ничему не удивлялись и ничем особо не восхищались. Ещё бы: обладатель Женевского клейма, символа наивысшего часового искусства, Цезарь Адамыч Стахура, или как там его звали по найденным нами документам, разумеется, мог сработать любой сложнейший инструмент для опытов по изучению проказы.
Лишь после его смерти стало ясно, почему он отсиживался в «приюте прокажённых», от кого замки навешивал на двери в свой замурованный подвал. Его посмертная преступная тайна, заключённая в коллекции уникальных часов, виртуозно украденной им из музея и заныканной в пяти разных странах, – обрушилась на нас всей своей грозной интерполовской мощью, корёжа наши жизни, меняя наши планы, сшибая нас лбами и сбивая – уже троих, – в безысходный любовный треугольник…
Вот времечко для нас наступило: что ни день, то сюрприз, что ни утро – то мордой об стол!
«Своё рублёвое наследство, сколько там у него скопилось на сберкнижке, он завещал жирной Шубейке», – обронил Жорка после похорон. «Какой Шубейке?» – удивился я, глядя в его непроницаемое лицо. За месяцы болезни Торопирена он высох, как стручок острого перца, и вид имел какой-то отрешённый.
«Ну… Катерине Федосеевне…» – и не дождавшись от меня следующего вопроса, пояснил, что, да-да, наша дворовая спекулянтка шубами – та самая, что брала мужей на пробу, и каждый из них имел у соседей порядковый номер, – ага, та самая «халда с помойки», как именовал её мой дед Макароныч, – являлась законной супругой Цезарю Адамычу Стахуре, ибо только таким путём могла приволочь его из Варшавы, за что наш покойник остался ей навек благодарен в границах своих рублёвых накоплений. На книжке у него оказалось 485 рублей, кои вдова, совсем расплывшаяся морщинистая жаба, прижала к сердцу и омыла благодарными слезами…
Вообще, раскопки в документах и вещах Цезаря Адамыча могли бы стать основой какого-нибудь триллера. Трогательная мелочь: в его бумагах, среди прочих откровений, мы нашли чертежи той тележки, с которой Ведьма, его дряхлая соседка, та, что резала ножом наши футбольные мячи, залетавшие к ней в окно, ходила по округе, собирая ветошь, бутылки и прочий утиль. Значит, заметил Жорка дрогнувшим голосом, это Торопирен придумал и соорудил ей ту потрясающую дизайнерскую тележку…
Короче, некоторое время мы жили в режиме каждодневных чудес и перманентной оторопи. Не говоря уж о том обалдении, с каким осунувшийся, небритый, с красными глазами Жорка сидел над пьяным камнерезом, запинавшимся языком диктуя по бумажке незнакомое имя на памятник родному человеку: «Ис-а-ак… Аб-ра-мо-вич… Страй-хман».
Ладно, ладно… Всё это было давно, жизнь, в сущности, прокатила своим неумолимым маршрутом. Что нам осталось и что сталось с нами, кроме того апреля на сиреневой подкладке? Много чего, не скули, говорю я себе: с нами горькая наша любовь, вечные тайники, а также Город золотой, почти из той самой песни, да в той самой стране, название которой вовсе не Жорка нашёл на глобусе, а мы с Лидией.
В последние годы я всё чаще вспоминаю, как улетал в небо, истаивал в гудящем пламени мой Летний театр – мой кружевной восторг, со всеми его тюлевыми-резными чудесами. Моё детство, мои педальные машинки, моё мороженое, сладкая жижа на дне бумажных стаканчиков, вкуснее которой нет ничего на свете, и наш с Жоркой клад, заныканный на сто лет, – всё сгорело до чёрной трухи, страшной и тоскливой при утреннем свете.
Жизнь сгорает, струится и улетучивается во вселенную, иссушая и истончая плоть наших дней, меняя любимые лица до неузнаваемости. Поневоле привязываешься к вещам в их трогательной неизменности, если ко всему прочему они – итог работы и мысли гения. Если, конечно, шедевры не сгорают, не взрываются, не тонут, не испепеляются временем и людьми… Только этим нам и остаётся утешиться, не правда ли? Кто это сказал, не помню: «Носить карманные часы Бреге – всё равно что носить ум гения в собственном кармане»?
Что касается меня, то ровно наоборот: я уже много лет чувствую, что это дьявол Бреге носит три наших жизни в кармане, для надёжности зашив его суровой ниткой безысходности, точнее, безвыходности…
Вот, собственно, и всё – на данный момент. Налью-ка я вам, и себе заодно, чего-нибудь бодрящего. Почитаю Вудхауза – остроумнейшего, пустейшего…
Ваше здоровье!
А «приюта прокажённых» на Паробичевом бугре – нашей цветущей трагической «Богемии», обители львинолицых ангелов… – его больше нет. Ныне там нечто стоматологическое. Последних четверых больных начальство расселило по лепрозориям…
Глава восьмая
В руинах Варшавы
В Польшу они с матерью и Златкой вернулись поздней осенью 1945-го. Именно Зельде, через её портновские могущественные дела (к концу войны у неё шились жёны всех местных важняков, и в самых ответственных случаях Ицик говорил: «Напряги свою кройку-шитьё, мама») – именно Зельде удалось добыть нужные документы от ZPP, Союза польских патриотов. Те, кому повезло обрести драгоценные эти бумаги, признавались польскими гражданами и получали право вернуться на родину.
Ицик добыл две последних плацкарты в жёстком вагоне. Так что спали, ели и присаживались «передохнуть на минутку» по очереди. Иногда он менялся с симпатичным парнишкой Федей, левым обитателем багажной полки, и тогда на полчаса погружался в гулкий сон, раскачиваясь всем телом под стук колёс.
Все дни пути он бегал по станциям, хлопотал насчёт кипяточка и привокзальной еды, уговаривал своих дам не волноваться, втайне ликовал: тяжёленькая связка ключей от варшавского дома уютно оттягивала внутренний карман новой, сшитой матерью дорожной куртки.
Он был одержим дорогой домой! Никаким мертвящим слухам, никаким открыткам и письмам о разрушении Варшавы не верил: «То сом брэдне. Мы же знаем, что такое еврейские слухи, мама. У страха глаза на затылке, какого чёрта ты приносишь на хвосте все эти glupstva! Столько бомб под конец войны у немцев уже и не было. Что ты несёшь, перестань, именно с нашим домом всё в порядке…»
Он сжимал связку ключей от своего наследства и унимал горячечный стук сердца. Всё будет хорошо! Достаточно того, что война отняла у них отца, что Голда неизвестно где и с кем обретается и неизвестно, когда вернётся. Разве этого мало?! Нет, наш дом на Рынковой, наша коллекция ждут нас за умными отцовскими замками, открыть которые – он же знает это! – просто невозможно.