Мальчики: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

– У меня есть колечко с сапфиром, – сказал Абрахам.

– Куда мне это колечко! На хер надеть? У меня жена померла месяц как, дочерей нету, сыновья на фронте, – ответил тот не оборачиваясь.

– Это ценная вещь прошлого века, тут проба, крупный камень редкой чистоты. Кончится война, продадите дорого…

– Когда она кончится, эта война, – со злостью отозвался парикмахер, – и чем она кончится? – бросил в зеркало взгляд на военного, пригнувшего голову под бритвой, и будто подавился словами: – Ладно, давай своё колечко, где наша не пропадала…

«Где наша не пропадала…» Ицик потом часто вспоминал того пристанционного парикмахера и гадал: какое было у него лицо, если он выжил, конечно, если выжил и после войны наведался в город, в солидную скупку; если попал с колечком не к полному жулику… Интересно, какое было у него лицо, когда этот спец и не-жулик назвал цену колечка, отданного за четыре обритые головы лучшего варшавского часовщика и его вшивого семейства?

Из Краснодара, отмахав полторы тысячи километров, они дотащились до Лабинска, где отец надеялся перезимовать. Бритые, обносившиеся, грязные, они жаждали только приклонить где-то головы хоть на пару недель, хоть на месяц…

Им удалось отхватить уголок в довольно обустроенном кирпичном сарае при действующей школе, уплатив старухе-завхозихе какие-то немеряные деньги. Зато она им выдала алюминиевый таз, в котором все по очереди помылись, два тюфяка из спортивного зала и самое ценное: печку-буржуйку на скорые холода. Как там было хорошо! Как грела, хотя и дымила, печка! Отец её прочистил и отрегулировал, как всегда, попутно объясняя Ицику все свои действия, исходя из каких-то законов физики или механики. Он никогда не упускал случая втиснуть в сына ещё хотя бы щепотку знания – неважно, из какой области. А Ицик, если удавалось осесть где-то хотя бы дня на два, не упускал случая достать из котомки свои каретные часики и завести их…

Ах, весёлые часики, чьи колёса и пружины видны сквозь стеклянную фасадную панель и так дружно щёлкают и тикают, завораживая взгляд, – в них и календарь, и колокольчики, и овальное застеклённое окошко в верхней грани корпуса, и застеклённая дверца сзади, чтобы заводить их специальным ключом, регулируя точность хода. Ицик уже не представлял себе ни почтовый дилижанс, ни схватку с разбойниками, ни бегство, ни погоню. Его нынешняя жизнь предоставила ему всё это в ошеломляющем изобилии, лопай – не хочу.

Вот бы просто сидеть и греться возле печки до весны, под деликатную воркотню каретных часиков.

Да где там!

Спустя четыре дня на рассвете их разбудило далёкое уханье немецкой артиллерии. Зельда растолкала детей, натянула на сонную Златку пальтишко, и они – пропали деньги, остались у завхозихи, да кто о них вспоминает под гул и грохот снарядов! – привычно заторопились к вокзалу. И пустились дальше на восток, с толпой оборванцев…

На одной из станций повезло втиснуться в вагон, настоящий плацкартный – оттуда выносили двух умерших стариков, и Зельда со Златкой умудрились ввинтиться мимо носилок, санитаров, под проклятья прочих желающих, и даже заняли нижнюю полку, на которой осели всей семьёй, уложив Златку поперёк коленей. Счастливые и оттого великодушные, они даже пустили присесть на краешек одного мужчину – тот оказался поляком, представился инженером из Луцка. Изысканно, даже велеречиво изъяснялся по-польски. Культурный человек… Достал из фибрового чемодана бутылку водки (ах, какой чемодан у него был: с металлическими уголками, с тремя замками, средний замок с накидной фиксирующей защёлкой!) и предложил угоститься. Абрахам выпил две стопки на пустой желудок, Зельда, совершенно не пьющая даже на семейных торжествах, из вежливости тоже опрокинула стопку…

И как это он их уговорил – сокрушалась потом Зельда, – и как это они заснули оба посреди ясного дня – необъяснимо! Хотя объяснить это можно: с вечным-то недосыпом, с уснувшими на коленях детьми, в компании явно порядочного своего человека, говорящего на родном языке…

Когда продрали глаза да тряхнули тяжёлыми головами, инженера и след простыл; на пиджаке у Абрахама был аккуратно, видимо бритвой, вспорот карман, где прежде лежала пачка денег, полученная утром на привокзальном рынке за чудные серёжки с изумрудами. У Зельды, и она потом всю жизнь проклинала изысканного ворюгу! – с руки исчезли часики, ещё жениховский подарок Абрахама…

В середине сентября на станции Темиргое, в 27 километрах севернее Махачкалы, они едва не погибли. Счастье, что ехали на платформе последнего товарного вагона, между бочками, полными какого-то горючего. Два первых вагона были разбиты в труху авиабомбой, сброшенной немецким бомбардировщиком.

И пока взрывались впереди какие-то канистры с горючим и рваное пламя пожара мчалось, приплясывая, по крышам, из вагона в вагон, – они, оглохшие от грохота и огня, попрыгали вниз, побежали в сторону берёзовой рощи, где грудой застыли развалины какого-то здания, рухнули на землю и пролежали среди обломков и кирпичей до вечера. (Что там было в этом здании до налёта, можно только гадать. Ицик набрёл на покорёженную машинку «Ремингтон», обломки стула и какие-то ящики конторского вида, из которых выползли листы бумаги, уже раскисшей от дождя.)

В сумерках поднялись и пошли вдоль полотна в сторону Махачкалы – мимо дымящегося скелета разбомблённого поезда. К ним постепенно прибивались люди – группки выживших, – оборванцы, уходьцы…

Шли медленно… Измученная, оглушённая взрывами Златка спала, Абрахам нёс её, уже тяжёленькую, всю ночь на спине, время от времени останавливаясь, чтобы перевести дух. На рассвете передохнули часок-другой на каком-то полустанке, добыли там кипятку. Запасливая Зельда достала из своего узелка ягоды шиповника, сорванные по пути в очередном лесочке, заварила их в чайнике, получился настоящий вкусный чай. Снова двинулись в путь…

К полудню показался вдали голубой купол православного храма, слепящие под солнцем жестяные крыши домов на берегу, за ними – синяя гладь Каспия… Отсюда, с гребня холма, просматривалась огромная территория порта: плавучие краны, скопление белых и чёрных барж, грузовики и платформы на причале. Крошечные человечки рассыпались по берегу, как раскатившиеся горошины. И настоящая пушка, поднятая на тросах, плыла под стрелой крана в сторону грузовой баржи. На огромной платформе в ожидании погрузки стояла вереница танков, издали игрушечных…

Отец, тоже увлечённый этой картиной, как всегда, пустился объяснять, почему можно на баржу погрузить несколько танков, а баржа не потонет.

Ижьо молча глядел на платформы, гружёные могучим оружием. «Вот кто не может убежать, – подумал вдруг мальчик. – Эти мощные смертоносные машины. Их тоже можно разбомбить и уничтожить».

Почему именно в минуты восхищённого созерцания слаженной работы всех механизмов огромного порта, переносящих по воздуху тонны металла, у мальчика мелькнула эта странная мысль, странный образ пляшущего на воде поплавка? Их бегство через невообразимые пространства… Их измученная, но не убиваемая группа, двое взрослых, двое детей, – лёгкий поплавок в стремнине, в водоворотах, бурунах и протоках нескончаемого бегства. Вдумчивый подросток, Ицик-Ижьо-Цезарь (в дороге он приноровился представляться разным людям по-разному) впервые осознал, впервые сформулировал для себя образ выживания своего народа: быть поплавком, лёгким поплавком, пляшущим на волнах.

Там, в глубинах бездонного человечьего океана, проплывают мрачные туши морских чудовищ, сплетаются в смертельных схватках гиганты, гниют остовы затонувших судов, затягиваются илом древние цивилизации; там обрастают ракушечным слоем обглоданные черепа миллионов давних утопленников… «А ты (а мы, подумал он) – лёгкие поплавки на поверхности бездны – уносимся дальше под солнцем и ветром, в неистовых штормах, всё дальше по неизведанному пути, всё дальше – в тысячелетия…»

В Махачкале, неподалёку от порта, они нашли эвакопункт, и вновь отец потрясал уже засаленной и трижды переклеенной бумажкой, напечатанной на Львовском вокзале пунцовыми пальчиками кудрявой, как барашек, машинистки. Интересно, жива ли она? Чудесная была бумажка, не менее чудесная, чем их польские документы, которые (Абрахам это знал) ещё пригодятся…

Несколько ночей они, расстелив пальто, вместе с другими беженцами спали прямо на земле под открытым небом в ожидании баржи или танкера, или ещё какой-нибудь горючей посудины, которая – как библейский Левиафан – возьмёт их на спину и переправит через Каспий.

Ицик-Ижьо-Цезарь лежал рядом с отцом на расстеленном пальто под стеной портового ангара, в металлическом чреве которого ни на минуту не стихала ковкая гулкая жизнь, и смотрел в глубокое бархатно-чёрное небо, где искристым блеском полыхали звёзды величиной с голубиное яйцо. Звёзды не давали уснуть… Отец тоже не спал; за последние недели мальчик не помнил, когда видел отца спящим.

– Папа… – спросил он шёпотом. – А звёзды существуют или кажутся?

Это была их давняя игра: с раннего детства отец приучил его спрашивать о вещах, которые кажутся очевидными. Особенно о тех вещах, в которых ты якобы незыблемо уверен. Помни, наш народ сохранился только благодаря тому, что постоянно спрашивал себя и учителей о вещах вроде бы очевидных. Вот дерево… как мы знаем, что оно существует в действительности? И далее, как фокусник – голубя из рукава расшитого блёстками халата, непременно извлекал какое-нибудь положение или доказательство из какого-нибудь древнючего трактата.

Ижьо был уверен, что отец не спит, но тот молчал несколько долгих мгновений…

– Звёзды, хм… Есть такой древний каббалистический трактат, называется «Сефер-а тмуна», переведём это как… «Книга Образа», что ли. Написал её Рабби Некунья бен Акана, который жил в Иудее в начале первого века новой эры… Ты ведь знаешь, что Тора начинается с буквы Бет, и помнишь, как та пишется: она закрыта сверху, снизу и справа, и это символ того, что человеку не дано знать, что происходит с нами, над нами, под нами и вокруг нас… Но левая, левая, не защищённая сторона! Сторона Суда… – Ижьо видел, как в темноте отец поднял руку и провёл ладонью по лицу, будто взбадривая себя от сонливости. – Слева в этот мир что-то просочилось, и кое-кто из мудрецов оказался посвящённым в тайны, – тайны, парализующие либо… вдохновляющие наше воображение. Так вот, этот трактат, один из многих каббалистических источников, но не магистральный… – Отец поднял палец, и на фоне звёздного неба этот тонкий палец, казалось, указывает направление в те самые закрытые миры. – Не магистральный, да… трактат Рабби Некуньи говорит, что до нас на земле существовала другая цивилизация. Мы – вторая попытка Всевышнего в творении разума. Люди, которые были здесь до нас, утверждает Рабби Некунья, были с более высокими, более тонкими, чем наши, душами. Но… неизвестно почему (вспомни букву Бет!) та цивилизация была смята дланью Всевышнего, уничтожена, стёрта с лица земли. На её месте был создан другой мир, тот, который ты видишь вокруг себя… или не видишь, а воображаешь… Поразительные находки в земле, вроде скелетов огромных животных, или циклопических сооружений, неизвестно как и кем возведённых, – это всё наследие той цивилизации, мы тут ни при чём… Но что осталось неизменным, что мы получили в неосязаемое наследство – это звёзды, которые были созданы для нужд предыдущего мира. Вот как та прекрасная печь, помнишь, в нашей комнате во Львове, или потрясающий буфет с мушкетёрами… Ты новый жилец, и можешь любоваться этим случайным везением, нежданным наследством. Когда человек смотрит на звёзды, он может прикоснуться к более высокой реальности, чем та, в которой он обитает сегодня: едет в теплушке, валяется на земле под бомбёжкой, мечтает о кипяточке…