Куда бы я в тот день ни шел, всюду встречал русских. Они стояли группками на Елисейских Полях, на Больших бульварах и на тенистых улицах Пасси; они разговаривали так, как могут только русские. Не слушая друг друга, собеседники снова и снова повторяли свои доводы, накручивая себя в высшей степени. Конечно, всех злило, что Франция забыла о многочисленных жертвах, понесенных ее первой союзницей. Несмотря на три миллиона убитых русских, Фош как ни в чем не бывало гарцевал под Триумфальной аркой… Однако меня куда больше заботила судьба выживших. В тот день в Париже их было не меньше ста тысяч, и это был лишь авангард, лишь небольшая доля приближающихся толп беженцев.
Поражение белой армии Юденича на северо-западе России и сдача Одессы флотом союзников на юго-западе положили начало эмиграции, которая нарастала последующие пять лет; ничего подобного цивилизованный мир еще не видел. Адвокаты и врачи, художники и писатели, банкиры и купцы, офицеры и казаки, политики и авантюристы, крестьяне и домовладельцы – все классы населения России были представлены в Пасси. Беженцы полюбили его без всяких особых причин, кроме того, возможно, что Пасси – самый дорогой и престижный район Парижа. Одни бежали из России, опасаясь расстрела, другие просто понимали, что в Стране Советов им не будет места. Они прибывали во Францию, потому что корабли шли из Константинополя в Марсель и потому что они всегда мечтали увидеть Париж. Если бы они знали, что никогда не вернутся на родину, возможно, они предпочли бы мужественно встретить пулю или стоять в очереди за хлебом.
Первое время приехавшие в Париж надеялись, что в ближайшем будущем поменяются местами с Лениным; у них развилось то, что на жаргоне беженцев 1918–1923 годов называлось «сидеть на чемоданах». Они жили сегодняшним днем, занимали друг у друга деньги и обещали своим домовладельцам и бакалейщикам, что их счета будут оплачены, как только «Россия снова станет Россией». Заголовки их газет – в то время в Париже выходило три русские газеты – каждое утро уверяли, что Красная армия вот-вот взбунтуется и что в Москве постоянно держат под парами поезд для перепуганных глав Советов. Подобные сведения обнадеживали.
Статьи перепечатывали французские газеты, помогая завоевывать доверие мясников и трактирщиков. Казалось, нет смысла ни искать работу, ни обустраиваться, ведь через месяц-другой в России «восстановят порядок»! Поэтому эмигранты сидели на открытых террасах кафе и в клубах за столами, покрытыми зеленым сукном, и гадали, в каком состоянии они застанут свои усадьбы, когда вернутся. Они пробовали силы в баккара и «железке». Удача обычно отворачивалась от них; многие проедали украшения или деньги, которые им удалось вывезти с собой, но у них всегда оставался Париж, город, который принимал всех, который понимал, что жизнь коротка, а подлинная радость – редкая птица. Правительство Третьей республики, возможно, несправедливо обошлось с Россией, зато изобретательный метрдотель «Телемской обители» сохранял невероятную способность угадывать присутствие тысячефранковой купюры в кармане русского гостя, чьего лица он не видел с прошлого века.
– Жюль, вы помните меня?
– Ну конечно! Месье прибыл из Киева. Он любит есть икру столовой ложкой и предпочитает общество умных дам. Гарсон! Еще одну бутылку «Клико» 1903 года!
В поисках исторических параллелей парижские газеты вспоминали французскую эмиграцию 1791–1793 годов, хотя бегство нескольких тысяч аристократов, напуганных лязгом гильотины и красноречием Робеспьера, не имело почти ничего общего с массовым исходом двух с лишним миллионов интеллектуалов и торговцев. В Париже 1919 года не было Екатерины Великой; перед русскими беженцами не распахнулись двери дворцов. Самое же главное, в Пасси совершенно отсутствовала та общность политических взглядов, которая объединяла графов и шевалье, бежавших в Кобленц и Санкт-Петербург. Французские эмигранты 1791–1793 годов все до одного были роялистами, хотя одни поддерживали будущего Людовика XVIII, а другие – герцога Орлеанского. Русские беженцы 1919 года разделились на многочисленные политические партии и друг друга ненавидели гораздо сильнее, чем большевиков. Подавляющее их большинство считало себя республиканцами, причем республиканцами буржуазного типа, которые рассуждали о «свободе» языком Пуанкаре или Гувера. Они были республиканцами того квазисоциалистического толка, который производит во Франции миллионеров-юристов, а в Соединенных Штатах – миллионеров – издателей радикальных еженедельников. Наконец, немалая их часть принадлежала к сторонникам Второго Интернационала; они охотно перешли бы в советскую веру, согласись Ленин принять их сотрудничество.
Никто, кроме одного плохо информированного американского корреспондента, не мог бы назвать эту разноцветную армию «белой русской эмиграцией». Красные, розовые, зеленые и белые всех оттенков – все они ждали падения большевиков, чтобы им можно было вернуться в Россию и возобновить свои свары, прерванные Октябрьской революцией. Тем временем им приходилось сражаться на страницах парижских газет и на платформе того самого душного зала на рю Дантон, где в начале 1900-х годов Ленин громил заблуждения Плеханова.
Как-то под вечер, сидя с аперитивом на террасе «Кафе дела-Тур» на площади Альбани, я заметил двух мужчин, которые смотрели друг на друга с нескрываемой ненавистью. Их лица казались мне знакомыми, их часто фотографировали; они были связаны с какими-то неприятными воспоминаниями. Их столики располагались довольно далеко, а кафе было переполнено, и все же они испепеляли друг друга взглядами, как будто «играли в гляделки». Должно быть, вскоре они узнали меня, потому что спустя какое-то время оба развернулись ко мне, не скрывая любопытства. «Должно быть, русские, – подумал я, – и, очевидно, мои враги, но кто?» Какое-то время я наблюдал за старшим из двух и вдруг вспомнил. Савинков! Убийца моего кузена, московского генерал-губернатора великого князя Сергея Александровича, позже военный министр Временного правительства, затем – платный агент союзников в Сибири. За его голову большевики назначили огромную награду![5]
Впервые я увидел его наполеоновский профиль в циркулярах Департамента тайной императорской полиции, затем на большевистских плакатах, расклеенных по всей России, в которых «всех честных пролетариев» призывали «расстрелять на месте» мерзкую буржуазную змею. Я сразу узнал бы его, если бы он так сильно не постарел и не растолстел.
«Так-так, – сказал я себе, – в своих белых гетрах и с гарденией в петлице ты, конечно, мог бы сойти за английского биржевого маклера в отпуске или ушедшего на пенсию крупье из Монте-Карло – за кого угодно, кроме легендарного бомбиста. Интересно, на кого ты так злобно смотришь? Может, на какого-нибудь видного большевика, который инкогнито приехал во Францию?»
Но ничто во внешности того русского не указывало на советское происхождение. Во-первых, он был одет опрятно, по моде среднего класса, в то время как приезжие из Москвы либо совершенно не следили за своим внешним видом, либо разгуливали в ярких галстуках и шелковых рубахах. Я принял бы его за бывшего агента охранки, который мог вести дело Савинкова в довоенные времена, но потом обратил внимание на его глаза и бледные, непропорциональные уши, которые казались ненормальными разрастаниями на шее. В его маленьких водянистых глазах угадывались злоба и склонность к обману. Мне вспомнились слова Мирабо, который дал такую характеристику Барнаву: «Barnave, tu as les yeux froids et fixes, il n’y a pas de divinité en toi»[6]. И тогда я вспомнил! «Великий оратор» русской революции! Премьер-министр, который угрожал «запереть свое сердце, а ключ выбросить в море»! Человек, который отказался санкционировать отъезд Ники и царской семьи в Англию и настоял на их переводе в Сибирь… Я подозвал официанта.
– Прав ли я? – спросил я. – Вон тот господин – Керенский?
Официант покраснел.
– Простите, монсеньор, но кафе – публичное заведение. К сожалению, мы обязаны пускать всех, кто способен заплатить за чашку кофе.
Он не мог понять причины моего истерического смеха. Почти никто из французов не оценил бы пикантности сцены. Надо быть русским и пережить двадцать лет покушений и бунтов, чтобы оценить тонкую насмешку судьбы! На террасе дешевого парижского кафе встретились Савинков, Керенский и великий князь – все трое в совершенно одинаковом положении. Не в состоянии вернуться в Россию, не желающие забыть прошлое, они давятся от беззубой ненависти, не зная, смогут ли остаться во Франции и по-прежнему пить кофе на террасах… Ощущение было чем-то совершенно новым. Ничего подобного не испытывали ни французские эмигранты конца восемнадцатого века, ни строптивые Стюарты. Никогда Робеспьер не сидел с герцогом Орлеанским в номере на грязном постоялом дворе в Филадельфии, который последний был не в состоянии оплатить, и никогда Кромвель не скакал бок о бок с Карлом II по грязным полям Бургундии в поисках еды и займа в размере пяти фунтов.
Кафе и рестораны, метрдотели и официанты… Декорации скромны, а список действующих лиц в чем-то демократичен. Правда, у русских беженцев 1919 года ушло еще несколько лет на то, чтобы достичь земли обетованной, полной сомнительных титулов. Пока они находились в Европе, в климате, неблагоприятном для роста количества «близких друзей царя» и «доверенных лиц» царицы, им приходилось общаться с простолюдинами и ходить в дешевые забегаловки. На раннем этапе изгнания они знакомились с американцами, которые говорили хорошо, пусть и немного громко. Новые знакомые подсказали им, что в западном мире не хватает ресторанов. На великом русском пути, который вел из Константинополя в Голливуд через Париж, Нью-Йорк и Чикаго, еще можно найти несколько тотемных столбов того странного безумия, какое охватило беженцев начала 1920-х годов. Они почти ничего не смыслили в кулинарии, еще меньше разбирались в маркетинге и не привыкли «служить», однако открывали рестораны. Запойные пьяницы и обжоры, они жевали сэндвичи с ветчиной на террасах парижских кафе и мечтали, как будут протирать дорогую посуду и серебряные ведерки для шампанского. В качестве посетителей кафе они немного могли себе позволить; став рестораторами, они надеялись списывать собственные пиры на убытки заведения.
Их не останавливало отсутствие необходимого оборотного капитала. Есть что-то откровенно убедительное в доводах человека, который говорит по-французски с русским акцентом; им охотно давали кредит. Они подозревали, пусть и смутно, что союзническая полиция в Константинополе, парижские домовладельцы и нью-йоркские федеральные агенты во времена сухого закона выкачают из них все деньги, но конечный результат был для них не важен. По крайней мере, какое-то время им хотелось вернуться в прежнюю приятную атмосферу, чокаться бокалами, слушать цыган… пусть даже бокалы приходилось покупать в «Вулворте», а цыган заказывать в Бруклине. Опыт оказался волнующим. За исключением полудюжины профессиональных русских рестораторов, которые пополнили ряды изгнанников гораздо позже, никто из самозваных поставщиков начала 1920-х годов не продержался за кассой и полугода. Генералы и полковники снова гуляли по рю Рояль и заглядывали в полуоткрытую дверь прославленного ресторана «Ларю»; понадобились настоящие официанты и настоящие повара, чтобы познакомить западный мир с котлетой по-киевски.
По прошествии тринадцати лет настроения двух миллионов мечтателей, которые вначале думали, что их трудности решены в тот миг, когда они бежали от красных разъездов, сильно изменились. Конечно, они по-прежнему мечтают о «возвращении» и по-прежнему настаивают, что в Москве все время держат под парами поезд для бегства Сталина, но они распаковали чемоданы и осели. Подавляющее большинство занялось физическим трудом. Некоторым удалось применить свое профессиональное образование и дореволюционный опыт. Немногие добились славы как художники. Кому-то удается успешно эксплуатировать свою внешность и титулы. Кто-то встал на путь порока; во многом из-за них средние американцы отзываются о русских беженцах насмешливо-презрительно.
Как бы там ни было, для представителей народа, который славится непрактичностью и склонностью постоянно откладывать дела, они устроились сравнительно неплохо. Едва ли британцы или американцы устроились бы лучше, если бы столкнулись с такими же препятствиями и подверглись таким же ударам судьбы. Слушая жалобы моих друзей с Уолл-стрит, чей доход сократился из-за Великой депрессии, я часто гадаю, как бы вели себя они сами, их жены и дети, если бы им пришлось бежать из страны в чем есть, лишь с одной сменой белья. Сумели бы они найти для себя место в чужой стране, выучить язык, смириться с насмешками и унижением и начать жизнь заново? Вопрос, конечно, грубый, но иначе невозможно в полной мере оценить достижения русских беженцев. К тому же нью-йоркский банкир, лишенный денег и очутившийся где-нибудь в Родезии, находится в гораздо лучшем положении, чем его русский брат по несчастью, который эмигрировал в Америку, так как африканские туземцы обладают до некоторой степени врожденным уважением ко всем белым людям.
Как будто для того, чтобы угодить историкам-марксистам, беженцы выбирали место постоянного жительства, руководствуясь не мимолетными капризами и не решением, принятым наспех, но вполне серьезными мотивами. Как ни трудно было получить визы и оплатить цену трансатлантического рейса, каким-то образом все мошенники перебрались в Соединенные Штаты. Я не хочу сказать, что все русские, которые эмигрировали в Соединенные Штаты, – мошенники, но я убежден, что ни одна другая страна мира не привлекала такого количества русских мошенников. Вначале меня удивляло, что Франция, с ее курортами, на которых процветают азартные игры и не иссякает поток легковерных туристов, не привлекала самых предприимчивых эмигрантов, в то время как Америку, страну, где собственных шулеров и мошенников было в избытке, должны были предпочитать авантюристы и самозванцы. Позже мне удалось разгадать эту загадку. Несмотря на то что французы напоминают американцев в своей склонности пнуть упавшего, они делают это изящнее. В девяноста девяти случаев из ста образованный русский, который ищет места во Франции, получает даже меньше поощрения, чем в Соединенных Штатах, однако он имеет право упоминать свои былые достижения, и его достижения признаются. Возможно, видного ученого-юриста, который преподавал международное право в Санкт-Петербургском университете, не приняли на работу в Сорбонну, но его имя известно французским коллегам, которые читали его книги. Они отличают его от невежественного иммигранта из Одессы, который начинал с мытья стекол, а закончил тем, что купил целый квартал многоквартирных домов. Я не хочу сказать, что французы не боготворят деньги и не страшатся бедности. Различие в том, что средний француз думает о русских на основе воспоминаний о людях, которых он видел и встречал до войны. В то же время средний американец знает о русских либо по уличным сценам в Нижнем Ист-Сайде, либо по представлениям кабаре Chauve Souris на Бродвее[7]. Ужиная в русском ресторане в Париже, француз понимающе улыбается. Он сознает, что, подобно «опасным апашам» и обозрению «Ла Ви Паризьен», дрянные цыганские песни и статные швейцары, одетые как кавказские горцы, появились исключительно для того, чтобы удовлетворить «американскому вкусу», и ни в коем случае не олицетворяют собой ни прошлое, ни настоящее, ни будущее России. Но когда американец приходит в русский ночной клуб в Нью-Йорке или Чикаго, за свои деньги он неизменно пытается получить нечто большее. Он немедленно спрашивает, в самом ли деле официантка, которая подает ему сэндвич с курицей, – княжна, и в самом ли деле швейцар, который распахивает перед ним дверцу такси, – генерал. Не получив утвердительного ответа, он подозревает, что его обманули за его три доллара. Если ему скажут, что девушка – самая обыкновенная официантка, а швейцар служил в московском ресторане до того самого августовского дня 1914 года, когда стал солдатом, одним из 15 миллионов русских солдат, и что на самом деле, за исключением рожденных в Америке «цыган», которые не владеют никакой профессией, все работники ночного клуба служили в ресторанах еще во временах битвы за Манилу… иными словами, если американцу скажут правду, скорее всего, он выйдет из клуба в гневе и больше не вернется.
К счастью для всех заинтересованных сторон, посетителям, как правило, отвечают утвердительно. Не нужно особого красноречия, чтобы убедить «генерала» продать свой серебряный кортик, «подарок покойного царя». Бедняга с радостью расстанется с надоевшей вещицей и потому, что боится ее, так как никогда не держал в руках оружия, пока не приехал в Америку, и потому, что его откровенно тошнит от повторения одной и той же лжи по многу раз за ночь. Весьма поучительно заметить: ни один роскошный русский ресторан не имеет успеха в Америке, если не наделяет официанток титулами и не заставляет артистов рядиться в нелепые костюмы. В числе прогоревших был и ресторан, открытый знаменитым петербургским шеф-поваром, признанным во всей Европе, поскольку он занял второе место после Эскофье[8]. Его кухня была превосходна, и развлекал он гостей со вкусом, однако его служащим хватило глупости признавать свое простое происхождение и отрицать, что они видели царя ближе, чем с расстояния в пять миль.
Напрасно я предупреждал его: никто не одобрит такие вольности в стране, где даже бродвейские актрисы уверяют публику в своей «личной дружбе» с покойной царицей. Сам ресторатор сводил все разговоры с посетителями к обсуждению соусов и блюд. Он продержался шесть недель.
Кстати, в юности он служил поваром на кухне в Царскосельском дворце.
Мало-помалу – перемещения беженцев заняли первые десять лет изгнания – каждая страна в мире получила тип, наиболее подходящий своим условиям. Южноамериканские страны привлекали людей, которые любили заниматься сельским хозяйством, а также военных. Они хотели служить в императорской гвардии или в охране какого-нибудь неутомимого претендента на пост президента. Бывшие дипломаты и бывшие банкиры довольно хорошо вписались в то, что осталось от эдвардианского общества в Англии; они, конечно, испытывали шок на черно-белых приемах в салонах Мейфэра, но сознание того, что Карлтон-клуб остается на своем обычном месте и что причуды Монтегю Нормана[9] по-прежнему развлекают публику, помогает им переварить присутствие Рамси Макдональда[10] на Даунинг-стрит и правление Ноэла Кауарда[11] на Пикадилли. Неизменные удобства британской жизни лечили их русскую истерию. В самом деле, утешительно открывать утренние газеты за завтраком и понимать, что Лондон остается все тем же ворчливым, грубым Лондоном, где каждый политик по-прежнему пророчествует о судьбах империи в классической чемберленовской манере, лорд Ротермир[12] с пеной у рта раздувает скандалы на страницах своей распухшей «Дейли мейл», как в былые времена, Бернард Шоу по-прежнему показывает язык далекой Америке, а колонка советов читателям в почтенной «Таймс» по-прежнему печатает бодрые новости о всепрощающих Ричардах и Джоан, которые хотят начать все сначала. Русские в Лондоне стали такими трепетными и поразительными англичанами, что, разговаривая с ними, трудно поверить, что на другой стороне Ла-Манша, менее чем в трех часах лета, можно найти сотни тысяч их соотечественников, которые продолжают размышлять об «истинном лице» революции и праве государства убивать.
Как правило, русские мошенники плохо приживаются в Англии. Тамошние журналисты имеют неприятную привычку сверяться с «Готским альманахом»; старейшие члены лучших клубов даже после десятой порции виски с содовой могут назвать имя младшего сына троюродного брата того русского князя, который раньше, в 1870-х годах, жил на Керзон-стрит. Кроме того, многие британцы часто посещали Россию до войны и останавливались не только в придорожных гостиницах. Еще ни один британец не просил меня подтвердить подлинность того или иного «князя» или «графа». Все в Англии, в том числе газетчики, понимают, что даже подлинные носители высоких русских титулов никогда не являлись подлинной «знатью» и не были связаны с императорской семьей, но были просто потомками простолюдинов, возвысившихся благодаря каким-то услугам, оказанным верховной власти. Поистине, только человек, который хочет быть обманутым, не способен отличить откровенного самозванца от человека, выросшего в более или менее возвышенной обстановке. Вот почему в самом начале моего изгнания я никогда не отвечал на расспросы о подлинности тех или иных титулов. Я по-прежнему получаю сотни таких запросов. Все они идут из Америки и от американцев. Все они без исключения делаются людьми, которым следовало быть умнее.
– Вы должны мне сказать, – обратилась ко мне недавно одна американка, которая всю жизнь провела между Вандомской площадью и «Ритцем», – в самом ли деле князь Х. – принц!
– Я ничего вам не скажу, – ответил я. – Я не бюро информации. Почему бы вашему мужу не навести о нем справки? В конце концов, «князь» – не южноамериканский заем. Вам не придется продавать его вдовам и сиротам.
– Ах, вы не понимаете! – воскликнула дама. – Он нравится и мне, и моему мужу, и моей дочери…
– Отлично, – ответил я, – чего же вам еще?
[5] Савинков возглавлял Боевую организацию эсеров и участвовал в подготовке ряда терактов, в том числе убийства Сергея Александровича, но непосредственным исполнителем стал Каляев. Вернувшись в Россию, Савинков был комиссаром Юго-Западного фронта; позже стал управляющим Военного министерства и товарищем военного министра (военным министром был сам премьер Керенский). После Октябрьской революции создал в Москве Союз защиты Родины и Свободы, после подавления заговора находился в Казани в отряде Каппеля; позже уехал с военной миссией во Францию. В 1919 г. вел переговоры с правительствами Антанты о помощи Белому движению.
[6] «Барнав, твои глаза холодны и неподвижны, в тебе нет божественности» (фр.).
[7] Театр-кабаре «Летучая мышь» был основан Н.Ф. Балиевым в Москве в 1908 г.; после отъезда из революционной России его театральная компания Chauve Souris с успехом выступала на Бродвее.
[8] Ж.О. Эскофье (1846–1935) – французский ресторатор, критик, кулинарный писатель, популяризатор французской кухни, удостоенный титула «короля поваров и повара королей».
[9] Монтегю Норман (1871–1950) – британский банкир, управляющий Банком Англии в 1920–1940 гг. Участвовал в Англо-бурской войне; считается, что приобрел на войне психическое расстройство.
[10] Рамси Макдональд (1866–1937) – британский политический и государственный деятель. Дважды занимал пост премьер-министра Великобритании (1924 и 1929–1934).
[11] Ноэл Кауард (1899–1973) – английский драматург, актер, сценарист, режиссер, композитор и певец.
[12] Лорд Ротермир (1868–1940) – британский издатель, владелец Associated Newspapers Ltd.