Продолжения не будет. Его никогда не бывает для жизни, спасенной так внезапно. Она просто идет дальше. Я очень благодарен одному молодому исполнителю, который живет в доме напротив; все эти месяцы он репетировал программу своего первого сольного фортепианного концерта, который состоял всецело из произведений Баха. Он очень мне помог! Мне казалось, будто я в Нью-Йорке.
Великий князь Александр Михайлович
Приморские Альпы Январь 1933 г.
Глава I
Воскрешение Лазаря
Мы способны страдать лишь постольку и тогда, поскольку и когда собираемся удариться головой о стену. В нас что-то перещелкивает, и мы бесцельно плывем новым маршрутом, не нанесенным на карту, без руля и ветрил. В конце же концов мы склонны к забвению.
Это таинственное средство самосохранения начало действовать на меня бледно-голубым январским днем 1919 года, когда, стоя у окна Парижского экспресса на станции Таранто и пытаясь перекричать резкие голоса носильщиков-итальянцев, я прощался с офицерами корабля королевских ВМС «Форсайт», на котором меня вывезли из охваченной революцией России.
– Жаль, что нельзя доставить вас прямо в пальмовый дворик парижского «Ритца», – смеясь, заметил капитан.
– И мне жаль, – с чувством ответил я, а про себя добавил: «Хвала небесам…»
Как ни был я признателен английским морякам за трогательное внимание и огромную доброту, все четыре дня, проведенные на борту корабля, я ни на миг не мог подавить ужасное ощущение острого унижения, вызванного тем, что англичанам пришлось спасать от русских внука императора Николая I. Я, как мог, старался избавиться от горьких мыслей. Я отчаянно притворялся веселым и делал вид, будто меня интересуют их рассказы о Ютландском сражении и о четырехлетней блокаде Германии, но язвительный внутренний голос не переставал резко шептать мне на ухо.
«Старый дурак, неисправимый мечтатель! – снова и снова повторял он. – Думаешь, что бежал от прошлого, но вот оно, смотрит на тебя из каждого угла и каждого закутка… Видишь этих британцев? Какие они бравые! И какой красивый у них корабль! Неужели двадцать четыре года на службе в российском военно-морском флоте прошли зря? Раньше ты внушал себе, что сумеешь превзойти и перемудрить британцев, и вот, пожалуйста… Беженец, который полагается на гостеприимство своего царствующего британского кузена! Подчиненные этого кузена спасли тебя от ярости собственных моряков, ты пьешь за здоровье его величества короля Великобритании, в то время как твоего императора расстреляли, твои братья каждую ночь ждут решения своей участи, а твой флот покоится на дне Черного моря! Нечего сказать, великим ты оказался адмиралом…»
За едой, когда я находился в обществе капитана, я всячески старался не смотреть на портрет Георга V, висевший на стене прямо напротив моего места за столом. Разительное сходство британского монарха и покойного царя на борту «Форсайта» стало совершенно невыносимым. Портрет навевал страшные воспоминания; я прекрасно помнил слова Ники, который часто шутил, что, если он наденет визитку и цилиндр и рука об руку с кузеном Джорджи выйдет на королевскую трибуну на Эпсомском дерби, он не сомневается: многие посетители дерби будут делать ставки на них – «кто есть кто».
По ночам я лежал без сна в своей каюте, сжав кулаки и не сводя взгляда с иллюминатора. Мне казалось, нет смысла затягивать мучения. Прыжок за борт положит моим страданиям конец. Конечно, я обязан был думать и о семерых своих детях, но я боялся, что потерпел неудачу не только как адмирал и государственный деятель, но и как отец. Я без колебаний оставил их в России – разве не служит это лучшим доказательством уверенности в том, что о них позаботятся и вырастят без моей помощи? У меня не осталось денег, которые я мог бы им дать; учиться у меня им было нечему. В отличие от их матери и бабушки, которые продолжали верить в безупречность мира Романовых, я понимал, что вся наша правда была ложью, а вся наша мудрость – одним колоссальным скоплением невнятных иллюзий и застарелых банальностей. Я не мог подать сыновьям пример в следовании официальной религии, потому что официальная религия за четыре года до того признала себя банкротом на полях Марны и Танненберга. Я не мог читать им лекции на ужасную тему «нашего долга перед отечеством», потому что у изгоя нет долга по отношению к государству, умершему смертью бездомного бродяги, которого никому не жаль…
И вот я, пятидесятитрехлетний мужчина, без денег, профессии, родины, дома и даже адреса, размышлял о прошлом, боялся уснуть, чтобы мне не приснились те, кого уже нет, и из ночи в ночь откладывал самоубийство из какого-то старомодного стеснения: я боялся «неприятно ославить» дружелюбного капитана «Форсайта».
За время нашей двадцатичетырехчасовой стоянки в Константинополе я не только не отвлекся и не отдохнул, как надеялся, но едва не сошел с ума. Я собирался провести весь день в целительном одиночестве мечети Айя-София, но представитель Верховного командования Великобритании, который поднялся на борт, когда мы вошли в залив Золотой Рог, передал мне послание от графини Брасовой, морганатической супруги моего покойного шурина, великого князя Михаила Александровича. Так как не получала вестей от мужа последние восемь месяцев – большевики расстреляли его в июне 1918 года, – она отказывалась верить сообщениям Советов о его смерти и думала, что я привез ей письмо от ее дорогого Миши.
– Ваше императорское высочество, – сказал британец, – найдет ее в отеле «Токатлиан» в Ферапии. Когда вы туда придете, она просит не называть свое имя дежурному администратору, а оставаться на веранде, которая выходит на море. Она увидит вас из окна своих апартаментов.
– Зачем эти игры? Словно страница из детективного романа. Кого она боится?
– Большевиков, – словно извиняясь, ответил мой собеседник, очевидно жалевший бедную графиню.
– Большевиков? Здесь, в Константинополе?
– По правде говоря, ваше императорское высочество, графиня боится, что агенты Советов могут попытаться похитить ее сына и что, зная о вашем ожидаемом приезде, они могут воспользоваться вашим именем, чтобы проникнуть к ним.
Должен признать, мне очень не хотелось сходить на берег. Я заранее знал, что встречу еще одну жертву почти неизлечимой болезни, которую я называю «большевикофобией». Она превращает многих во всех прочих отношениях разумных людей в маньяков, которые во всем, что происходит в мире, видят «длинную руку Советов». Кроме того, что я мог сказать несчастной женщине? У меня не было для нее писем, и с моей стороны было бы слишком жестоко разбивать ее мечты о том, что она еще увидится с мужем. За прошедшие полгода я исчерпал запасы логики и терпения, разговаривая с женой, свояченицей и тещей, которые со всем пылом преданности настаивали на том, что их брат и сын Ники «спасен Всевышним» из рук большевистских палачей в Сибири. Мне не нужно было беседовать с Брасовой, чтобы предсказать: никакие улики, никакие доказательства и никакие показания свидетелей не перевесят слепую веру и жажду чуда в сознании любящей женщины. Если я буду настаивать, чтобы она прекратила бессмысленное ожидание и обратила свою привязанность исключительно на маленького сына, она может подумать, что я, будучи Романовым, по-прежнему неодобрительно отношусь к женитьбе брата царя на дважды разведенной дочери московского адвоката.
– Ваше императорское высочество, позвольте спросить, увидитесь вы с графиней Брасовой или нет? – спросил меня наконец британец, явно прочитав мои мысли.
Я вздохнул, и мы отправились в Ферапию играть в прятки с воображаемыми большевиками.
После долгого ожидания – я сидел на веранде, выходящей на Мраморное море, и смотрел, как греческий грузовой корабль идет в сторону России, – я вдруг услышал тихий стук по стеклу. Обернувшись, я огляделся. Я был один, но стук продолжался. Он доносился откуда-то сверху. Я поднял голову и увидел руку за плотно задернутыми шторами в окне на втором этаже. Стук прекратился, и рука начала подавать сигналы всеми пятью растопыренными пальцами. Один…
два… три… пауза и один палец. Должно быть, она имела в виду, что находится в апартаментах номер 16, решил я и направился в лобби, борясь с собой, стараясь сдержать раздражение, вызванное этой неуклюжей попыткой соблюдать таинственность.
У двери в апартаменты номер 16 меня встретила женщина среднего возраста, которая попросила меня войти в салон и сесть. К моему большому удивлению, вместо того чтобы доложить Брасовой о моем приходе, она осталась стоять посреди комнаты, глядя мне прямо в глаза. Сначала я притворялся, будто не замечаю ее присутствия, но потом уже не смог больше сдерживаться и, не сдерживая ярости, воскликнул:
– Послушайте… Дело зашло слишком далеко. Больше я такого не потерплю. В конце концов, я всего лишь человек, и у меня тоже есть нервы. Если вы по-прежнему сомневаетесь, я ли это, подойдите и дерните меня за бороду, чтобы проверить, что она настоящая, но, ради бога, перестаньте ломать отвратительную комедию!
– Вот теперь я знаю, что здесь в самом деле великий князь Александр! – воскликнул знакомый голос из соседней комнаты, и в салон вбежала взволнованная Брасова. Она рассыпалась в извинениях за то, что она назвала «необходимыми мерами предосторожности, продиктованными здравым смыслом».
Ее поведение и внешность поразили меня. Куда подевалась та крайне холодная, властная, величественная женщина, которая свела с ума моего бедного шурина и вынудила его променять титул, положение и имущество на жизнь изгнанника? Она по-прежнему сохраняла высокую стройную фигуру «некоронованной императрицы» и капризное выражение губ, которые, в сочетании со шрамом на нижней половине лица, всегда создавали странное впечатление. Однако лед ее властных светло-карих глаз растаял, а на высоком лбу появилась печальная и глубокая складка, которая доходила до пышных каштановых волос, тронутых сединой.
– У меня к вам столько вопросов! – воскликнула она, но осеклась, глядя на мои руки. Очевидно, она ожидала увидеть письмо.
– Буду рад на них ответить, – неуклюже пробормотал я, надеясь вопреки всему, что она избавит нас обоих от этого бессмысленного и тягостного испытания.