– Нет никакого основания говорить о войне, – сухо ответил он.
– Но каким способом надеешься ты предотвратить объявление японцами войны России, если не соглашаешься на их требования?
– Японцы нам войны не объявят.
– Почему?
– Они не посмеют.
– Что же, ты примешь требования Японии?
– Это становится наконец скучным, Сандро. Я тебя уверяю, что войны не будет ни с Японией, ни с кем бы то ни было.
– Дай-то бог!
– Это так и есть!
Нелепый и дикий разговор! Я уехал в Канны. Три недели спустя, на обратном пути выйдя из поезда на Лионском вокзале в Париже, я прочел в газете громадный заголовок: «Японские миноносцы произвели внезапную атаку на русскую эскадру, стоявшую на внешнем рейде Порт-Артура».
Верные своим восточным обычаям, они сперва нанесли удар, а потом объявили нам войну.
Глава XIV
1905 Год
Я видел Ники в день моего возвращения из Канн в Санкт-Петербург. Он стоял угрюмый и расстроенный в кабинете своего отца у окна в Аничковом дворце, устремив отсутствующий взгляд в большие окна. Казалось, он следил за каплями падавшего дождя.
Мое появление смутило его. Лицо его дернулось. Он ждал тяжелого объяснения, града упреков за прошлое. Я поторопился все его опасения устранить.
– Я пришел к тебе, Ники, – сказал я спокойно, – чтобы получить у тебя разрешение на отъезд в Порт-Артур. Надеюсь, что ты сочувствуешь моему вполне естественному желанию быть в настоящее время вместе с моими друзьями на флоте.
Лицо его прояснилось.
– Я всецело понимаю тебя, но не могу отпустить. Ты мне будешь нужен в Петербурге. Я хочу воспользоваться твоим опытом. Ты должен немедленно повидаться с дядей Алексеем и морским министром.
В течение часа я старался ему доказать, что мог бы принести гораздо большую пользу в Порт-Артуре, чем в столице, но государь не соглашался. Я подозревал, что на него повлияли его мать и Ксения, которые не хотели подвергать меня непосредственной опасности.
В тот же день я встретил адмирала Авелана, моего бывшего командира по «Рынде», превосходного моряка, который, однако, совершенно не подходил для административного поста морского министра. Ни он, ни начальник Главного морского штаба, адмирал Рожественский, не могли мне объяснить, что же теперь произойдет и каким образом мы с нашими сорока пятью боевыми единицами, составлявшими Тихоокеанскую эскадру, сможем одержать победу над японскими судами, построенными на английских судостроительных верфях?
От волнения налитые кровью глаза Авелана буквально вылезли на лоб. Рожественский же заявил, что готов немедленно отправиться в Порт-Артур и встретиться с японцами лицом к лицу. Его почти нельсоновская речь звучала комично в устах человека, которому была вверена почти вся власть над нашим флотом. Я напомнил ему, что Россия вправе ожидать от своих морских начальников чего-нибудь более существенного, чем готовность пойти ко дну.
– Что я могу сделать, – воскликнул он, – общественное мнение должно быть удовлетворено! Я знаю это. Я вполне отдаю себе отчет в том, что мы не имеем ни малейшего шанса победить в борьбе с японцами.
– Отчего вы не думали об этом раньше, когда высмеивали моряков микадо?
– Я не высмеивал, – упрямо возразил Рожественский. – Я готов на самую большую жертву. Это тот максимум, который можно ожидать от человека.
И этот человек с психологией самоубийцы собирался командовать нашим флотом! Я был глубоко потрясен и, забыв общеизвестные черты характера нашего милейшего генерал-адмирала, отправился к дяде Алексею. Свидание носило скорее комический характер. Все вооруженные силы микадо на суше и на море не могли смутить оптимизма дяди Алексея. Его девиз был неизменен: «Мне на все наплевать». Каким образом должны были проучить наши «орлы» «желтолицых обезьян», так и осталось для меня тайной. Покончив таким образом со всеми этими вопросами, он заговорил о последних новостях Ривьеры. Что дал бы он, чтобы очутиться в Монте-Карло. Пошли вопросы: видел ли я мисс X. и понравилась ли мне мисс V.? Не соберусь ли я к нему пообедать и вспомнить старое? Его повар изобрел новый способ приготовления стерляди, представлявший собою величайшее достижение кулинарного искусства, и так далее.
Главнокомандующим нашей армией в Маньчжурии был назначен генерал Куропаткин. В противоположность нашим морским начальникам, Куропаткин был полон оптимизма и уже победил японцев по всему фронту задолго до того, как его поезд выехал из Петербурга на Дальний Восток. Типичный офицер Генерального штаба, он всецело полагался на свои теоретические расчеты, диспозиции и тому подобное. Что бы ни предприняли японцы, у Куропаткина имелся запас контрмер. Он очень охотно беседовал с петербургскими журналистами и давал подробные интервью.
А в это время бесконечные воинские поезда медленно переползали через Урал. Три четверти солдат, которые должны были драться, только накануне узнали о существовании японцев. Им казалось непонятным оставлять родные места и рисковать своими жизнями в войне с народом, который не причинил им никакого непосредственного зла.
– Далеко ли до фронта? – спрашивали они своих офицеров.
– Около семи тысяч верст.
Семь тысяч верст. Даже словоохотливый главнокомандующий русской армией не мог бы объяснить этим солдатам, для чего понадобилось России воевать со страной, расположенной на расстоянии семи тысяч верст от тех мест, где русский мужик трудился в поте лица своего.
В качестве особого новшества уходящие полки были благословлены иконой преподобного Серафима Саровского, святого, недавно канонизированного Священным синодом. Его незнакомые черты подействовали на солдат самым удручающим образом. Если бы Бог и святые вообще были замешаны в дальневосточном преступлении, Ники и его епископам следовало бы придерживаться старого надежного святого Николая, который благословлял империю на протяжении трехсот лет сражений. Ближе к концу японской войны дошло до того, что я начал испытывать отвращение к самому имени Серафима Саровского. Возможно, он вел образцовую жизнь, но как источник вдохновения для войск оказался полным неудачником.