Вина: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Громкоговоритель висел на столбе во дворе училища, и здесь уже были почти все курсанты и преподаватели. Лица напряженные, тревожные, но ни у кого ни растерянности, ни испуга.

Сразу после речи Молотова начался митинг. Его открыл комиссар училища, старший батальонный комиссар. Он говорил, что Красная Армия уже нанесла сокрушительный удар по фашистам и, видно, сейчас идут бои на территории противника.

— Враг будет сокрушен всей мощью нашего грозного оружия, — закончил он свою речь.

За ним говорил комбриг, начальник училища Федоров. Он тоже сказал о скором и сокрушительном разгроме немецких фашистов, о том, что первый и священный долг курсантов — учиться только на «хорошо» и «отлично».

— Вам надо в совершенстве осваивать военную технику, быть образцом в боевой и политической подготовке, а врага, напавшего на нашу Родину, есть кому сокрушить.

Когда он это сказал, многие курсанты переглянулись и подумали, видно, то же самое, что и Иванов: неужели им так и не придется принять участие в разгроме фашистов?

Митинг окончился, строй распушен, но люди не расходились, а сразу стали возникать группы курсантов с командиром или политруком в центре. Куда ни подходил Иванов, везде шли одни и те же разговоры: сколько с четырех часов утра уже прошли наши войска вражеской территории? Гадали, сколько могла пройти пехота, сколько танки, а уж авиация, конечно, наносит ответные удары по городам Германии…

Говорили возбужденно, запальчиво, перебивая друг друга. Никому в голову не приходила страшная мысль, какую трагедию переживают в эти часы наши люди в приграничной полосе, протянувшейся на четыре тысячи километров.

Пожалуй, лишь майор Лукашев не разделял общего восторженного возбуждения и молчал. Иванов помнит только единственную его фразу, которую он произнес тогда, когда все гадали, сколько прошли наши войска по вражеской территории. А может, это было уже на следующий день, когда с еще большим упорством и запалом продолжалась их учеба в классах и полеты на аэродроме.

Лукашев сказал: «С немцами шутить нельзя, я их видел в деле».

Тогда же курсанты в открытую заговорили, каким было то правительственное задание, за которое Лукашев получил орден Ленина. Он воевал в Испании.

Иванов помнит свое неразрешимое недоумение и свою обиду: почему нельзя было говорить, что наши герои-добровольцы, такие, как Лукашев, воевали с фашистами в Испании? Гитлер и Муссолини посылали туда свои отборные части, а наши летчики были там на положении нелегалов, брали себе имена и фамилии иностранцев… Лукашев и многие другие, кто побывал в боях, столько знали о войне, о немецких, итальянских и других фашистах и ничего не могли рассказать своим товарищам и подчиненным.

Они глубоко прятали свои знания войны и боевой опыт, и можно было лишь догадываться, какую боль это им доставляло. К тому же, когда они намекали, что не все так просто, на них смотрели с удивлением.

Иван Иванович и запомнил ту фразу Лукашева о силе фашистов только потому, что и для него она прозвучала чуть ли не как пораженческая. Курсанты тогда долго обсуждали «странное поведение» своего комэска и не находили объяснения не то чтобы его испугу, хотя он и был у Лукашева в тот день, а его явному, как они тогда думали, завышению сил фашистов. Извиняло Лукашева в глазах курсантов только одно — он первый среди командиров училища подал рапорт отправить его, как боевого летчика, на фронт.

Вот так вспоминался Иванову сейчас тот первый день войны, и из него теперь ничего нельзя было выбросить: ни наивности и заблуждения их, молодых, ни боли и просчетов старших.

А майору Лукашеву тогда пришлось писать еще не один рапорт, пока командование разрешило ему отправиться на фронт.

Это произошло в ноябре сорок первого. По слухам, он улетел командовать полком под Москву. С тех пор Иванов не знал о его судьбе.

Всю войну, как только Иванову доводилось встретиться с летчиками, он спрашивал о майоре Лукашеве, герое Испании. Спрашивал, когда сам попал на фронт.

Иванов помнил этого человека, и было несколько случаев, когда, казалось, он нападал на его след.

Спрашивал, когда попал в плен, был в партизанах. Ему рассказывали о Лукашевых, летчиках, танкистах, пехотинцах и даже моряках, сам он встречал несколько раз и солдат и командиров с этой фамилией, но все они были не тем Лукашевым, которого он знал и искал.

Неудачи этих поисков заставляли Ивана Ивановича с горечью думать, что Лукашев, вероятнее всего, погиб. Ведь он почти не встречал летчиков, начавших воевать в сорок первом. Почти все они погибли в первые два года, когда в нашем небе разбойно хозяйничали гитлеровцы. Выжили немногие, и главным образом те, кто был ранен и после выздоровления попадал в другие рода войск. Большинство наших, ныне здравствующих героев, в том числе и многократные Герои Советского Союза, начали воевать в сорок третьем, когда небо уже было за нами. Гибли они, конечно, и тогда, но все уже поменялось, больше сбивалось немецких самолетов.

Как хотелось Иванову, чтобы майор Лукашев дожил до этих радостных дней, когда наша авиация получала самолеты сначала не хуже немецких, а потом и превосходящие их по летным и боевым качествам. Но было почти невероятным провоевать боевому летчику первые два года и остаться в авиации. Он знал это, и поэтому холодело в груди, когда думал о Лукашеве: «Не выжил, не выжил. Он не мог отсидеться на аэродромах, даже в своей командирской должности. Не мог, когда гибли в небе его товарищи — подчиненные. Не таким был этот человек, не таким…»

А за те пять месяцев, пока шла война и пока не было положительного ответа на рапорты комэска, в училище произошли удивительные события. Курс обучения был сокращен до года, и курсанты совсем лишились личного времени. Каждый день был расписан по минутам.

И так продолжалось до ноября, когда началась сдача экзаменов. А когда к ноябрьским праздникам, 24-й годовщине Октября, экзамены по ускоренному курсу закончились, Лукашев сразу, не дождавшись выпуска курсантов, отбыл на фронт. Видно, была такая договоренность у него с командованием — довести свою группу до экзаменов.

Выпуск курсантов задерживался, не было матчасти, и вновь возобновлялась учеба и полеты, и опять сдавали экзамены, а из летных частей не приезжали «покупатели» и не забирали закончивших обучение летчиков.

А потом был и выпуск, не очень радостный, потому что по приказу наркома обороны перед самой войной некоторые летные школы стали выпускать летчиков в звании старших сержантов, а не лейтенантов. Но обида была не в этом. В училище уже готовились принимать новый набор, а выпускников не отправляли в летные части.

Всем это казалось невероятным. Бои шли под Москвой, вокруг окруженного Ленинграда, Севастополя, под Ростовом, на Северном Кавказе, фронт подошел к тем местам, которые еще несколько месяцев назад считались глубоким тылом.

Ивана душила обида: отец почти втрое старше его и в свои сорок пять лет воюет на фронте, а он сидит здесь сиднем. Последнее письмо отца было, видно, из-под Ростова, куда отчаянно рвались немцы. Иван тогда отписал отцу: «Держись, батя, моя учеба заканчивается, скоро и я буду рядом». А что же получилось? Старик Иванов на фронте, а молодой здесь застрял, ждет самолеты, как рыбак у моря погоду. Такое вытерпеть было нельзя, и Иван на имя начальника училища подал рапорт с просьбой отправить его на фронт.

Но в это время на фронте, который опасно приблизился к Кавказу, произошли трагические события. Гитлеровцы заняли Ростов, откуда, как они считали, открывалась прямая дорога к кавказской нефти. Опасность прорыва немцев на Кавказ и впрямь была велика. В городе, где расположилось училище, началась эвакуация заводов, а само училище преобразовывалось в боевую единицу — авиационный полк. Учебные самолеты становились боевыми, преподаватели и бывшие курсанты переводились на положение действующей армии.

Молодых летчиков направляли в воздушно-десантные войска. Это была трагедия, и ее ничем нельзя объяснить. Комиссар училища и политруки проводили беседы. Они говорили о тяжелом времени, которое переживала Родина.