Вина: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Да, есть у нас такой журналист и писатель Завадский, — ответил один из польских писателей. — Он мальчишкой действительно служил в армии, воевал в России, освобождал Польшу, а вот был ли он в Сталинграде, не скажу… Да и зовут его не Владимир…

Я вспомнил, что при нашем знакомстве тот польский мальчик назвал другое, но похожее на мое имя. Вспомнил, что мы условились быть тезками. Видно, имя Владимир поэтому и застряло в моей памяти…

Для выяснения личности Завадского необходимо было установить два обстоятельства. Его год рождения? (Мы с ним одногодки!) И, главное, был ли Завадский в сорок третьем году в Сталинграде.

Стали выяснять. И среди польских гостей нашелся человек, который разрешил наши сомнения.

— Да, воевал в Сталинграде… Ему было тогда четырнадцать.

— Столько же, сколько и мне.

— Конечно, он! — Согласились мы. — Другого там не могло быть…

Эта встреча произошла в конце семидесятых годов, когда нам обоим приближалось к пятидесяти. Помню, я попросил тогда польских коллег передать Завадскому вместе с поклоном книгу о своем военном детстве. Она посвящалась «Мальчишкам Сталинграда». Рядом с этим посвящением приписал его имя и фамилию.

Через некоторое время от Завадского в ответ получил его книгу на польском. Теперь было установлено, что мы те самые мальчишки-одногодки, которые почти сорок лет назад встретились на Волге в разоренном Сталинграде.

Дело оставалось за новой встречей в Москве или в Варшаве, что, как мы полагали, для нас обоих не было невозможным. Но люди предполагают, а время располагает…

Как я уже говорил, попасть в Польшу довелось почти через десять лет, когда друга военного детства уже не было в живых.

Печальный, с противным ощущением перебоев в сердце, бродил я по Варшаве, и меня не могла утешить та расхожая фраза, которую мы говорим, когда навсегда прощаемся с друзьями. «Рано уходят фронтовики, до обидного рано…»

Зная, что Завадского уже нет, я рассчитывал на другие встречи. Собственно, они уже произошли, когда жил на Урале, а теперь в Польше надеялся на их продолжение.

Первая была в конце пятидесятых, а вторая на пять-шесть лет позже. Расскажу о первой.

В Свердловском аэропорту я встретил легендарного человека Александра Васильевича Кузнецова, подвиги которого в минувшей войне были не меньше, чем подвиги его знаменитого однофамильца и земляка разведчика Николая Кузнецова. Кадровый военный летчик, награжденный орденом Красного Знамени за первые бои с немцами, получает высшую награду Золотой Крест возрождения Польши и становится ее национальным героем… Защищая воздушные подступы Москвы, осенью сорок первого попадает Александр Кузнецов в плен к фашистам. Осенью сорок второго года с помощью польских патриотов-коммунистов бежит из Лодзинского концлагеря и организует диверсионную группу из поляков и русских, которая в ночь на 1 Мая взрывает немецкий эшелон. Это была первая крупная операция его диверсионной группы, из которой потом росли партизанские отряды по всей Польше.

За два года партизанских действий в районах Лодзи, Варшавы и других городов имя этого партизана по кличке «Сашка-летчик» становится легендарным. Вот несколько выдержек из характеристики этого человека, которая ему выдана руководителями штаба партизанской борьбы в Польше.

Другая встреча произошла в небольшом уральском городе Михайловском. Старейший кадровый рабочий Завода обработки цветных металлов Иван Егорович Чекасин, который всю свою жизнь (исключая войну), безвыездно прожил на Урале, вдруг стал собираться в Польшу… на свою родину. Эта весть взволновала весь город. Оказывается, у Ивана Чекасина совсем другие имя и фамилия, да и по национальности он не русский, а поляк. Он, Ян Якубовский, родился в Польском воеводстве, там, в селенье Гурки, живут два его родных брата: Тадеуш и Эдвард Якубовские. Обо всем этом шестидесятилетний Иван Чекасин узнал недавно и вот сейчас с женою собирается ехать в Польшу к братьям в гости.

Будто сквозь дымку Чекасину-Якубовскому припоминалось его голодное детство, зимняя стужа, похороны матери, скитание по вокзалам и рынкам, русские солдаты первой мировой войны… Бравый драгун Чекасин, который вытащил его, замерзшего и почти бездыханного, из-под лавки на одной из железнодорожных станций, отпаивает крутым кипятком…

Все это случилось с ним более пятидесяти лет назад, после чего была целая жизнь на Урале, куда он приехал со своим спасителем, усыновившим его, Егором Чекасиным.

Я встречался с Иваном Егоровичем в волнующие дни его отъезда в Польшу, и потом, после возвращения его на Урал и приезда к нему братьев Тадеуша и Эдварда.

— Нет, не мог я остаться в Польше, не мог, — волнуясь, рассказывал старый рабочий. — Хоть и родился там и уговаривали меня братья, я не мог… А как сердце болело и разрывалось, когда уезжал. Ведь нашел и опять вроде бы теряю… И вернулся… Здесь прожил всю свою сознательную жизнь, здесь мой дом, семья, дети, внуки… Люди, как и деревья, должны жить на одном месте.

Приехав на родину моих друзей и знакомых, по старой журналистской и писательской привычке я, естественно, принялся искать продолжение моих встреч.

Из Варшавы в Белосток уезжал мой коллега Гарий Немченко. Там при освобождении этого города почти в самом конце войны погиб его дед. Я просил внука, который был старше своего деда, поклониться этой земле, где лежал его молодой дед, и самому городу, где когда-то жила семья моего дяди Николая Четверикова. Здесь родилась его дочь, а моя племянница Тамара Четверикова. Дядя мой погиб где-то на границе Литвы и Польши, провоевав почти всю войну, как и дед Немченко. Вот так иногда переплетаются судьбы не только живых, но и тех, кого уже давно нет с нами.

Конечно, надеяться, что через полвека отыщутся следы жизни моих родственников и наших знакомых «русских поляков» Потоцких в Белостоке было легкомыслием, но я рассказал отъезжающему товарищу и об этой семье и о своем дяде. Сам же собирался поехать в деревню Гурки, поискать Якубовских и, если останется время, побывать в тех местах, где воевал партизан «Сашка-летчик», и обязательно заглянуть в город Михув, который освобождали его партизанские отряды и где до прихода советских и польских войск Александр Васильевич Кузнецов был несколько дней военным комендантом.

Пока польские друзья из Союза писателей выясняли возможности моих поездок, я знакомился с Варшавой. Помогала мне в этом моя соотечественница Татьяна Козел.

Два десятилетия назад в нашей стране учились два молодых человека, москвичка Таня и варшавянин Анджей. К концу учебы в институте юная пара сыграла свадьбу и уехала в Варшаву. Здесь у них родился сын. Появилась еще одна польско-русская семья, которая в отличие от такой же семьи Потоцких жила уже не в России, а в Польше.

У Тани отличный варшавский выговор, Анджей хорошо говорит по-русски. В доме Козелов царили два языка, и их сын-школьник так же, как и родители, легко изъяснялся на польском и русском.

Когда я был в этой семье и слушал попеременно то польскую, то русскую речь, подумал: «А что? Так и должно быть. Все как у хороших соседей. Живут рядом, дружат, растут, влюбляются их дети, и соседи становятся родственниками. Пробившийся новый ручеек полнит вечную реку жизни».

Я думал о семьях Потоцких и Козелов. Через десятилетия одна повторила другую. Их рождению не помешали ни те довоенные, ни нынешние холодные ветры в мире. Не помешали и границы между нашими странами. Смешанные браки существовали всегда, вопреки самым строгим запретам и самым непроходимым границам. Больше того, они всегда были благом человечества. Что значат эти запреты и те границы? Всего лишь условности. Часто неразумные, противоречащие здравому смыслу. Они придуманы людьми в недобрый час и исчезнут так же, как и появились. Я верю в это. Слишком мала и хрупка наша планета, чтобы делить ее на коммунальные квартиры с непроницаемыми железобетонными стенами…

Когда я перелетаю из страны в страну, то почти никогда не замечаю границы. Если это небольшая река, ее просто не видно. Зато с высоты в 10—11 тысяч метров я всегда вижу, а часто прямо физически ощущаю трепетную хрупкость пребывания человека на земле. Она в спичечных коробках домов, паутине дорог, игрушечных поездах и машинах, которые остановили свой бег. И каким же маленьким и незащищенным кажется человек на Земле, какими мелкими и никчемными предстают человеческая неприязнь друг к другу, наши раздоры и все дурное, что беспричинно отравляет жизнь людей.