"Надо начинать", — подумал Иван Иванович. Он посмотрел на часы.
— Вы уж извините меня, но если по делу, то прошу… Меня, видите ли, могут скоро вызвать к начальнику.
— Тогда я как-нибудь в другой раз, — поспешно сказал Мокшин и поднялся.
— Нет-нет, что вы! Давайте. Если у вас дело долгое, я скажу начальнику, что у меня посетитель — и все!
Мокшину не оставалось ничего другого, как начать разговор, к которому он так стремился и которого так боялся. Он снова сел, точнее, рухнул на стул, отчаянно заскрипевший в знак протеста.
— Собственно, я хотел бы задать вам только один вопрос, — начал он, избегая смотреть в глаза полковнику и безостановочно водя платком по лицу. — Это касается не меня, а… в общем, одного моего хорошего знакомого. Он просил меня узнать вот что: в течение какого срока можно поднять судебное дело против человека, который когда-то сделал преступление? Я и решил, что, пожалуй, лучше всего будет поговорить с вами. Вы человек знающий, опытный, не какой-нибудь молодой специалист. Потом мы с вами как-никак знакомые.
Неуклюжий маневр Мокшина насторожил Ивана Ивановича. Почему он юлит? Что привело его сюда? Надо заставить его высказаться определеннее.
— Это ведь не такой простой вопрос, Иван Васильевич, — покачал головой полковник. — Тут надо знать многое: какое преступление, сколько времени прошло с тех пор. Вот, например, по контрреволюционным преступлениям, совершенным пусть даже очень давно, суд сам решает, судить или не судить. Так что может случиться, что за тяжелое преступление против советской власти осудят и спустя тридцать лет.
— Нет-нет! — вскричал Мокшин. — Это не контрреволюционное преступление! — И тут же он попытался исправить свою оплошность. — Этот… мой знакомый не какой-нибудь антисоветский человек. Просто в прошлом у него случилась беда: убил случайно жену.
— Ай-яй-яй!.. Как же это произошло? — поинтересовался полковник.
— Он колол во дворе лед. Жена неслышно подошла сзади и обняла за плечи. А он быстро обернулся, да так неудачно, что конец лома как ударит ее в висок. Ну, она сразу и кончилась.
Мокшин с шумом вздохнул и замолчал, уставив взгляд в пол. Иван Иванович подождал немного, а затем сказал мягко:
— Дальше что было с вашим знакомым?
— А? — встрепенулся Мокшин. — Дальше? Да-да… Когда он увидел, что жена мертвая, то сразу же подумал: могут его обвинить в убийстве! Ведь никто не видел, как это случилось. Он втащил тогда жену в дом, закрыл дверь на замок и уехал в другой город.
— Удрал, значит?
— Да, удрал…
— А может, против него и дела не возбуждали?
— Нет, возбуждали. Но его не нашли.
— Далеко же он уехал, этот ваш приятель! — усмехнулся полковник. — И напрасно. Останься он на месте, экспертиза, следствие все установили бы. А так, конечно, посчитали убийцей… Он, бедняга, наверное, мучился все эти годы?
— Мучился, — кивнул головой Мокшин. — Ох, как мучился! И до сих пор мучается.
— Давно это было?
— Да вот уже четырнадцать с половиной лет.
— И больше никаких преступлений ваш знакомый не совершил?
— Что вы!
— Если так, то можете его успокоить. По закону против него уже больше нельзя возбудить уголовное дело. И, по-моему, правильно. Ну, совершил когда-то человек случайное убийство, пережил столько, теперь полезный член общества. Что ж его — всю жизнь преследовать?
— Верно, — повеселел Мокшин. — Я тоже так думаю.
— Скажите, а ваш знакомый не член партии? — спросил Иван Иванович.
Мокшин растерялся:
— Да… А что?
— В таком случае пусть обязательно расскажет обо всем секретарю парторганизации.