— Ну и выгнало тебя, браток! — с удивлением и удовольствием разглядывая Леню, сказал Максим. — Как же тебя узнаешь?! А вот хворостину, которой мать тебя тогда отстегала, я как сейчас вижу и забыть не могу.
И снова Леня захохотал, словно Максим напомнил ему что-то бог весть какое приятное…
— И был ты тогда обыкновенному человеку по колено. Перелаз наш помнишь? Так у тебя только голова над тем перелазом торчала… Ну и рад же я, что с тобой встретился, Радиобог! Рассказывай, где ты и как?
— Да вот так! — с восхищением и радостью, как и тогда, в детстве, смотрел на Максима Леня. — Они, гады, какими-то зажигательными шпарили и еще какими-то. Начисто все разнесет, а потом еще и запалит. Ну, мы в погребе отсиживались, а прямого, к счастью, не было. Когда стихло, вышли, а от половины улицы — только тепленькое место… Все кругом затянуло дымом, и на вашей груше, на самом верху, наши ворота висят. Волной, значит… Ну, постояли мы, посмотрели… «Пойдем хоть к тетке Соломии, — говорит мама, — в ихнем углу вроде не бухало». Это к Казачьей балке. Да ты знаешь, на Выселках. Там у тетки сейчас и живем…
За то время, что они не виделись, Леня успел поработать в эмтээсовских мастерских и на тракторных курсах побывать, а перед самой войной должен был пойти на комбайн стажером.
— А этой осенью в армию бы пошел… Думал в летную часть… Да вот не успел… Теперь, значит, дома, натуральное хозяйство веду. Картошку выкопали, пшеница — в поле, чтоб никто не видел. А на днях меня разыскивали. Присылают из этого, ну на что колхоз переделали… из «общественного хозяйства»… Присылают, значит, полицая, чтобы немедленно в МТС возвращался.
— Ясно, — заинтересовался Максим. И осторожно спросил: — Ну и как? Что думаешь делать?
— Что думаю? — переспросил Леня. — А что мне думать? Пойду. «Arbeit macht frei», [12] — процитировал он вдруг издевательский афоризм, который фашисты выписывали на воротах концлагерей, и снова громко рассмеялся.
Ответ этот и особенно смех насторожили Максима.
— Думать всегда надо… Это, брат, никогда не помешает. Да и вообще… Ничего смешного я здесь не вижу. А веселого — еще меньше.
— Что же мне, по-твоему, плакать?
— Плакать не плакать! — Максим вдруг рассердился. Не оттого, что услышал сейчас, — ему и не такие речи приходилось слышать, — а оттого, что перед ним был Леня, его сосед, почти воспитанник, которому он искренне обрадовался. — Плакать не плакать, но… ты ведь и комсомольцем, наверно, был? — со злостью спросил он.
— Почему это был? — тоже как будто рассердился и уже совершенно серьезно спросил Леня. — Почему был? Может, ты и про себя мне скажешь был? — Он говорил совсем как взрослый и даже немного свысока, словно старший с младшим. — Я так думаю, Максим, что горячкой да гонором тут не возьмешь. Если надо, мы и поработать можем, чего там! Я это ихнее «Arbeit macht frei» перевожу по-своему: «Работа развязывает мне руки». Вот как! А плакать… Ничего, они еще от нашей «работы» заплачут. А у меня к тебе, правда, дело. Заходил на свой двор. Ну, старик Кучеренко меня увидел и про тебя сказал. Я здесь, в местечке, уже с месяц не был. А как услыхал про тебя — и бегом. Есть тут, понимаешь, в одном месте приемник испорченный. Но я хоть и Радиобог, а не могу справиться. Может, поможешь? Вместе, как тогда? А?
— Ясно, — просиял Максим и подумал: «Ты гляди, какой отчаюга парень вышел из этого Леньки! Так ведь он, Радиобог, и свяжет тебя, Максим, с людьми. Может, и не с теми, с кем ты должен был связаться, но уж наверняка с кем нужно связаться, и как можно скорее».
17
Дней через пять после того, как Заброды перебрались на Выселки, бои вокруг Скального затихли и немецкие войска продвинулись куда-то дальше на восток. Тетка Соломия решила: «Схожу-ка я в Бережаны да проведаю сватов Микитюков. Живы ли они там? Что-то в той стороне так гремело, так гремело…»
Вышла она из дому после полудня, а вернулась на другой день, к обеду. Микитюки были живы, а в узелке у тетки Соломии объявилась необыкновенная находка.
— Возвращаюсь я через Казачью балку, а там, недалеко от Стоянова колодца, машина поломанная брошена. А на машине — ящики. Один разбит, и в нем полнехонько мыла. — Развязав узелок и оглянувшись на окна (гляди, чтоб кто из соседей не зашел!), показала матери твердый, похожий на ракушечник, желтый брусок. — Это же какое богатство! Сходим под вечер, чтоб затемно вернуться. Ведь где ты теперь раздобудешь такое!
Мать повертела брусок перед глазами, плеснула на него водой, потерла.
— Ой, что-то оно на мыло не похоже. И не мылится вовсе.
— А может, оно такое, что только в горячей воде мылится, — предположила тетка.
— Ох, как бы это мыло не оказалось как та лапша, которую Семинишина Юлька нашла! Чиркнула, спичку, а оно как шарахнет! Начисто всю трубу разнесло!
Подошел Леня, тоже повертел в руках брусок, понюхал и усмехнулся:
— Факт. Так тебе намылит, что не только трубу — всю хату разнесет.
Тетка перепугалась.
— Выкинь его, Леня, к бесу. Сейчас же выкинь. В воду его лучше, беги на речку…
Леня взял «мыло» и подался огородами, вниз, к реке, но в воду не бросил. На мелком песчаном перекате перешел речку и выгоном, мимо разрушенной мельницы, двинулся в гору, за село, на животноводческую ферму свеклосовхоза «Красная волна».
Дружок его Сенька Горецкий лежал на расстеленной дерюжке в маленьком палисаднике (чахлая слива, рядочек петушков, два куста георгинов, любисток и шелковая травка), грыз зеленый еще подсолнух и читал толстую, словно разбухшую, засаленную книгу.
Горецкие жили в совхозной постройке. Дом не дом, но и бараком его не назовешь. Это было длинное одноэтажное здание под шифером, в котором жило несколько семей. У каждой была своя отдельная квартира — две комнаты с кухней, свое крыльцо и свой старательно огороженный низеньким штакетником палисадник.
От чтения Сенька оторвался неохотно. Не поднимаясь, только повернув круглую, как арбуз, коротко остриженную голову, хлопнул по книжке ладонью.
[12] «Работа делает свободным» (нем.).