Теперь мы не могли помочь Дмитру решительно ничем. Даже рискуя жизнью, не могли переброситься хотя бы словом.
Парень остался один на один с врагами. Слабый, обессиленный, с полуугасшим сознанием. Единственно, что хотелось от всего сердца пожелать ему теперь, — скорой и легкой смерти.
Смерть могла прийти к Дмитру в любую минуту. Она уже жила в нем, ходила вокруг, вырядившись в мундир эсэсовского гауптшарфюрера. Можно было ждать ее вечером, ночью или к утру… И мы были готовы к этому, не ожидая и не думая лишь об одном — о том, что Дмитро сможет согласиться на предложение Пашке.
Поэтому пустой двор и голый столб — позора или славы? — поразили и напугали нас утром, пожалуй, больше, чем если бы мы увидели Дмитра мертвым.
Да… только одинокий труп расстрелянного Миколы темнел посреди пустого двора. А того, за кого Миколу расстреляли, уже не было.
Высился голый, старательно обструганный, будто отполированный, столб с большой, в целый лист дикта, табличкой:
«НЕ ПОДХОДИТЬ!
СМЕРТЬ!»
«Куда же девался Дмитро? — каждого из нас и всех вместе пронзила остро-тревожная мысль. — Умер?.. Убили?.. А может… Нет! Не может быть, чтобы он согласился!..»
13
Но… Дмитро все же согласился.
Ночью, как только нас загнали в коровник, к нему снова подошел Пашке. Посветил в лицо фонариком и тихо, почти мягко спросил:
— Так ты уже соглашаешься?
Дмитро злобно сверкнул глазами.
— Нет! — гневно, с открытым вызовом бросил он, вкладывая в этот ответ, может, уже свои последние силы.
— Хорошо… — спокойно ответил Пашке.
Он отошел от столба, остановился возле трупа Миколы-младшего, постоял, помигал фонариком и позвал переводчика.
— Гауптшарфюрер, господин Иоганн Рудольф Пашке, — в минуту выпалил толмач, — в последний раз предупреждает тебя: ты должен начать работу утром! Если же ты и впредь будешь отказываться и не приступишь к работе, комендант будет вынужден приказать выстроить всех пленных и расстреляет на месте каждого десятого. Так будет каждый день, до тех пор пока ты не согласишься. Все. Конец. Хайль Гитлер!
Дмитро низко-низко, на самую грудь, опустил чубатую голову.
— Теперь будешь? — ткнул ему в подбородок фонариком Пашке.
Дмитро знал — эсэсовец не шутит.
Помолчав долгую минуту, он с трудом поднял непослушную голову и со жгучей ненавистью посмотрел прямо в глаза эсэсовцу.
— Бу-ду! — глухо выдавил из себя. И крепко, страшно, как только мог, выругался.
Пашке снисходительно улыбнулся и, кивнув головой, подал какой-то знак эсэсовцам.
Дмитра отвязали и, боясь оставить одного или пустить к товарищам, затащили в караульное помещение.
К утру, отдохнув, Дмитро подтвердил свое согласие писать бесноватого ефрейтора на белом коне и выдвинул свои условия. Сводились они к требованию работать только в закрытом помещении, без свидетелей и чтобы никто не следил за его работой и не вмешивался, пока картина не будет закончена.
Довольный победой, комендант не особенно вдумывался в эти требования и не возражал. Он только добивался, проявляя в этом как свои, эсэсовские, представления о работе художника, так и нетерпение и страх перед неизбежным, что надвигалось на него в лице генерала Брумбаха:
— Три, ну четыре дня, самое большее… И смотри мне! Я тебя знаю и вижу насквозь. Но и ты меня знаешь. Если что…
Не договорив, Пашке скрутил в руках свою резиновую дубинку.
Но Дмитра уже ничто не пугало и не удивляло. Он только сказал, чтобы ему было позволено сейчас же попросить себе в помощь кого-то из пленных. Безразлично кого, только такого, кто сам согласится ему помогать.