— Я! — звонко и горячо, боясь, что ему могут и не поверить, отвечает Дмитро.
— Ферфлюхт! А ты — смелый! — Комендант тычет палкой на рисунок: — А что там написано?
— Известно что, — говорит Дмитро уже тише. — Эсэсовцы, то есть Shütz Staffeln, только по-нашему…
— Не там! Выше!
Дмитро, к нашему удивлению и страху, даже ухмыльнулся:
— Ну, я же и говорю… То же самое, только по-нашему!
Пашке пожал плечами и взглянул на переводчика.
Тот мгновенно вытянулся и опустил взгляд.
— Так? — спросил Пашке.
— Т-так, — соврал переводчик, смертельно боясь сказать эсэсовцу такую дерзкую и страшную правду.
— Зер гут! — неожиданно бросил Пашке и, вдруг потеряв интерес ко всем нам, да и ко всей этой церемонии, нетерпеливо махнул дубинкой и приказал гнать пленных на работу.
8
Нетрудно представить себе, что это была за работа и с каким нетерпением ждали мы вечера, едва не выходя из себя от охватившей нас тревоги и волнения.
Что там в лагере? Что там с Дмитром, который стал теперь для нас самым родным на свете человеком? Жив ли он еще?.. Может, уже там Пашке с него, живого, кожу сдирает?.. Каких только ужасов не представили мы себе за день, чего только не передумали!
Что-то очень значительное, что-то несказанно дорогое вошло в нашу жизнь в этом адском закутке с появлением Дмитра. И потеря Дмитра теперь казалась нам потерей чего-то большего, чем собственная жизнь, чего-то такого, что нам никогда и никто не простит. Не только та чудесная девушка Яринка или его родные, о существовании которых мы ничего не знали… Нет, еще и кто-то более значительный, чем они! А мы бессильны, ну совсем ведь бессильны хоть чем-то помочь этому горю, бессильны спасти товарища…
В лагерь, этот постылый, ненавистный лагерь, мы впервые с того дня, когда нас туда бросили, спешили как в родной дом, летели, словно на крыльях, не чувствуя усталости. Тревога, страх, отчаяние, безысходность и бессилие заглушали и усталость, и все иные чувства.
А Дмитро, живой и даже не избитый, а только очень опечаленный, стоял в дверях коровника, встречая нас своей ясной улыбкой и искренне радуясь тому, что снова нас видит.
Произошло чудо! Такое чудо, что если бы вместо живого и нераненого Дмитра стал пред нашими безбожными глазами вторично воскресший Христос, мы были бы этим менее удивлены.
Видеть Дмитра было для нас таким счастьем, такой радостью и такой ошеломляюще счастливой неожиданностью, что нервы наши не выдержали. И все мы от этой большой радости начали ругать пария и корить его самыми язвительными словами. Обзывали его мальчишкой, психом, полоумным, сумасшедшим и даже дурнем. Упрекали в легкомыслии, анархизме и нетоварищеском поведении.
— Ты ведь только подумай, сумасшедший ты человек! — отчитывал Волоков. — Разве ж можно в наших условиях выкидывать такие фокусы, да еще и не посоветовавшись с товарищами? Второй раз, если сделаешь что-нибудь подобное еще, — и видеть тебя не захотим!
— Ну да! Так, бывало, и мой дед говорил: если, говорит, утонешь, хлопче, то и домой не возвращайся! — совсем не обижаясь, еще шире улыбнулся Дмитро, будто мы говорили ему бог знает какие приятные вещи.
— А смеяться тут, между прочим, нечего! — уже по-настоящему вскипел Микита. — Ведь вместе со своей глупой головой ты рискуешь тем, что должно принадлежать не только тебе… Ты и весь коллектив, весь лагерь подводишь своим легкомыслием! Ты же единственная ниточка, связывающая нас всех с внешним миром. И ты, по собственному легкомыслию, хочешь ее сознательно оборвать. А это уже хуже чем легкомыслие, сам подумай! Надо было тебе дразнить этих псов без надобности…
Услыхав это, Дмитро сразу приуныл. Улыбка постепенно сошла с его лица, голова склонилась на грудь, и, глубоко огорченный, он начал оправдываться:
— Как же это — без надобности? Мне, разумеется, очень больно и стыдно, что мог подвести всех вас… Очень мне неприятно… Но я не мог… Вот хотите — верьте, хотите — нет, но не мог! Я должен был, слышите, должен был смыть со своих рук и совести грязь той картинки! Должен! — повторял он упрямо, возбужденно, со страстной убежденностью. — Должен! Пока я еще живу, я живу не для того, чтобы делать приятное эсэсовцам!
— И все же ты должен сейчас дать слово всем нам, что ничего подобного больше не сделаешь, не посоветовавшись с нами. Ты должен считаться с волей коллектива, если…
— Если только это не будет задевать моей совести и не будет противоречить моим убеждениям.
— Ты что ж, думаешь, что мы будем толкать тебя на позорные поступки? — возмутился Микита.
— Да что вы! — даже ужаснулся Дмитро. — Вы меня просто не так поняли. Я только о том, что отступать перед «ними», спуску давать «им» не буду, пусть хоть убьют!
— Но и анархия тут ни к чему. Сам же сказал, что комсомолец! Должен понимать. Спасти и поддержать нас и нашу честь может здесь только железная дисциплина. Согласен?
— Да, согласен, — хмуро кивнул головой Дмитро, через силу преодолевая свой вспыльчивый характер. — Я привык отвечать за свои поступки сам, но… соглашаюсь… Тут один за всех и все за одного. Только так…