Река вскрылась.
В воздухе, как после летнего дождя, чуялся нам уже запах луговых трав, волновал воскресшими надеждами…
А тот, кто стал словно первым вестником этих неожиданных, пусть даже и призрачных надежд, присмотрев наших лежачих товарищей, подошел к плите, степенно стянул с головы кроличью шапку, тряхнул русым чубом и этим движением будто смыл со своего лица вместе с улыбкой и всю свою приветливость. Милое, задорное лицо его заострилось и стало вдруг холодно-строгим, каким-то сухо-торжественным. И совсем неожиданно, с полной серьезностью, властно, отрывисто, будто отдавая команду, он приказал:
— Achtung! [7] Прошу ваше внимание слушать на меня сюда?
Отчеканил каждое слово старательно и уверенно. Так, как только и мог выговорить эту фразу природный немец, который самоучкой изучил наш язык и твердо убежден, что знает его блестяще. Проговорил с такой естественностью, что в то мгновение не одного из нас невольно укололо сомнение: «А что, если и вправду к нам подослали какого-то фольксдойчика? Вот только зачем? Кому мы, такие страшные, нужны?»
А «фольксдойчик» в это время, незаметно достав откуда-то листик бумаги, держал его в руке и провозглашал тем же деревянно-торжественным голосом:
— Хайль Гитлер! Обращение высокоуважаемого господина гебитскомиссара нашего гебита, доктора Ернста герр, фон Кранкенмана!
И далее таким же тоном, тем же деревянным языком провозгласил: туземцы должны быть счастливы, потому что их завоевала такая культурная и великая нация, что это для них высшее счастье. Теперь надо жить и работать, не жалея своего здоровья для великой Германии. И что «все, которые хоть в мыслях будут поднимать руку на третью империю или нарушать приказы назначенной боготворимым фюрером власти, немедленно уничтожены беспощадно и безжалостно будут есть…». И что «самой святой обязанностью каждого туземца есть»: выдавать немецкой власти скрываемых и беглых пленных, коммунистов и партизан, выдавать тайные склады оружия. И что каждый, кто не только сам знает или видел, но только слышал от другого что-то о партизанах и не донес законной власти, «расстрелян будет есть».
И в таком духе вплоть до подписи гебитскомиссара.
Так был прочтен, как говорят, на «полном серьезе», торжественно-бессмысленный бред. Бред без складу и ладу, сочиненный по логике сумасшедшего. Но за этим бредом таилось все же страшное и кровавое содержание.
Двое из нас не выдержали, поднялись на ноги, подошли к Дмитру и заглянули через плечо. Нет, он не мистифицировал и ничего не выдумывал, он читал так, как оно действительно было написано и даже напечатано.
Дочитав, обвел всех вопрошающе-суровым, изучающим взглядом, и… вдруг лицо его снова озарилось мягкой, привлекательной улыбкой:
— Не поняли? А фокус, между прочим, довольно интересный. Прошу убедиться и взглянуть собственными глазами.
Как настоящий фокусник, провел ладонью по листку, взял его кончиками пальцев за уголки, встряхнул, словно платочек, и, мгновенно повернув обратной стороной, медленно провел перед нашими удивленными глазами.
Вначале мы увидели только какой-то очерченный толстыми черными линиями рисунок. Потом пригляделись внимательнее и, как-то невольно, словно подчиняясь внутреннему ведению, все сразу оглянулись на двери. А уж затем снова впились взглядом в этот клочок бумаги и уже не могли отвести от него глаз.
Несмелые поначалу, непривычные в «салоне смерти» улыбки, помимо нашей воли, постепенно, скупо, а потом все яснее и яснее озаряли наши измученные, заросшие лица.
Никогда еще такие ясные улыбки не освещали этого скорбного жилища, и никогда еще давно знакомые каждой своей чертой лица товарищей не представали перед каждым из нас такими непосредственными и человечными, открыто озаренными двойной радостью: радостью от того, что все же не ошиблись в человеке, и от того, что увидели.
На листке бумаги, на обратной стороне обращения гебитскомиссара к «туземцам» был нарисован самый обыкновенный большой узловатый кукиш. А острый, как серп, ноготь большого пальца этого кукиша энергично упирался прямо в нос Гитлеру! Упирался, вдавив нос Гитлера, как кнопку, между щетинистыми усиками и испуганно выпученными глазами.
Для каждого, кто хоть немного разбирался в этом, было ясно, что рисунок на обороте обращения напечатан типографским способом.
Гитлер на рисунке, конечно, карикатура, но вместе с тем это был точный портрет. Такой, каким его узнает каждый, кто только посмотрит на рисунок. Сделан рисунок просто, но это не помешало художнику показать, что Гитлер перепуган, что он поражен внезапным отпором. Нарисовано было четко, ясно, умело. Одним словом, перед нами была художественная вещь, остроумная и язвительная.
Под рисунком вычерчен четкими черными буквами скупой текст:
Можете себе представить, что с нами происходило!
Кому довелось волей судьбы и обстоятельств попасть в наше положение или побывать на оккупированной территории, во вражеском окружении, тот нас поймет. Поймет, потому что и сам, вероятно, ощущал ту молниеносную силу, с которой действует на человека, давно не слыхавшего правдивого родного слова, каждая весточка от своих, каждое слово и особенно печатное слово — листовка!
Нас будто пронзило, будто встряхнуло электрическим током. И от этой встряски мы, казалось, даже окрепли. Как-то светлее, чище стало и вокруг нас. Мы не думали теперь о том, что могут войти фашисты, забыли, где мы находимся, и какое-то время только молча улыбались…
Наконец послышался чей-то глубокий вздох. Кто-то шевельнулся и, опомнившись, приказал:
— Спрячь! Слышишь, спрячь, чтоб не отобрали…
И уже потянулась к белой бумаге чья-то тонкая, синевато-прозрачная рука, придерживая, боясь, как бы не исчезло, словно марево, это неожиданное, вселяющее надежды чудо.
— Где? Где ты достал? Как?
— Где взял — так, как говорил мой дед, там уже нет. — Дмитро не спеша сложил вчетверо бумажку. — Да сейчас еще такого и вообще нигде нет. А вот завтра или послезавтра несколько сотен вот таких «обращений» гебитскомиссара герра Кранкшнапсграбмана полетят по всей области, из района в район, от села к селу…
Услышав такое, мы лишь недоуменно переглянулись…
[7] Внимание! (нем.).