Ты мне не груби, проповедник! — сказал он. В его голосе слышалось шипенье загнанного в угол кота. — Будешь мне грубить, огребешь большие неприятности. Зря я, что ли, по лесам все это время бегал? Мне тут гонобобель всякая во как надоела. Мясца теперь хочу — белого мясца. И я его себе добуду... и белую пизду тоже.
Много недель он прятался в лесах, кормился ягодами, орехами, личинками и червями, даже падалью; когда погоня с собаками отступала, случалось, воровал кур; жил словно дикий зверь — да и впрямь, заляпанный грязью, вонючий, скалящий клыки и шмыгающий носом, который когда-то ему раздробили, сделав плоским как ложка, он показался мне настоящим зверем, злобной куницей или разъяренной лисой; у меня стыла кровь в жилах. Чувствовалось, он в любой момент может вцепиться в глотку.
Ты погруби мне еще, проповедник, — хрипло проговорил он, — и я тебя так разуделаю! Ноги из жопы твоей обосранной выдергаю! Больше я гонобобель по болотам выискивать не собираюсь. Мяса хочу. Хочу крови. Так что тебе, проповедник, лучше принять Билла в свою компанию! Ты, может, и большой говорун, но отговорить Билла тебе не удастся!
(После сего видел я в ночных видениях, и вот — зверь страшный и ужасный и весьма сильный; он пожирает и сокрушает, остатки же попирает ногами...)
Он не кончил еще говорить, а я знал уже, что вот-вот сдамся, пойду на попятную. Конечно же, я боялся его, страшился того, что не смогу с ним управиться, привести его к своей воле, да и вообще я к нему испытывал инстинктивное недоверие, из-за которого много месяцев назад я вычеркнул его, выбросил из своих планов. В то же самое время было ясно, что, если я смогу направить его дикую энергию в нужное русло и как-то удерживать в рамках, он много добавит к моей ударной силе. Лишения, выпавшие ему в лесах, не ослабили его, наоборот, влили в его жилистое тело какой-то добавочный кураж, исполнили новых сил; мышцы его иссиня-черных рук трепетали, готовые напрячься с убийственной мощью. Я поглядел на жуткие шрамы — ими испещрил его бока хлыст Френсиса — и, в общем-то, без радости, безо всякого на то желания, решил согласиться.
(Тогда пожелал я точного объяснения об этом звере, который был отличен от всех...)
Ладно, — сказал я, — можешь присоединяться. Но позволь и я тебе кое-что скажу, ниггер. Главный тут я. Я тут всем командую. Когда я говорю марш туда, значит, марш туда, а не на винокурню, не в погреб и не на сеновал. И, пока ты с нами, белых баб за задницы хватать ты не будешь — не будешь, понял? Мы отправляемся в долгий путь, по дороге надо многое сделать, а если негры начнут прыгать на каждую белую девку, мы на полмили отсюда не сдвинемся. Так что виски и бабы под запретом. А теперь пошли.
В лощине мои адепты за компанию с новым рекрутом Джеком уже покончили с последними остатками жареного мяса. Повсюду на земле валялись свиные кости, костер догорел, хотя еще курился. Пятеро мужчин возлежали в прохладных папоротниках, росших по склонам; они тихо меж собой переговаривались (я слышал голоса, когда шел туда по тропинке с Биллом), но при моем появлении все встали и смолкли. С самой весны, когда я обнародовал свои планы, я стал требовать, чтобы мне оказывали подобные знаки уважения, при этом я терпеливо объяснял, что поклонения мне не нужно, а только лишь абсолютное послушание; то, как быстро и с какой готовностью они подчинились, меня нимало не удивило — многолетняя разлагающая привычка к покорности возымела свое действие. День клонился к закату, в удлинившихся предвечерних тенях все стояли, ждали меня, я с приветственно поднятой рукой подошел и произнес:
Первые будут последними.
А последние первыми, — ответили мне более или менее слаженным хором.
Рапорт первого эскадрона! — скомандовал я. Эту команду я перенял у конного ополчения, я не раз видел и слышал, как они проходили строевую подготовку во дворе арсенала в Иерусалиме. За первый эскадрон отвечал Генри. Из-за его глухоты я вынужден был повторить команду, после чего он выступил вперед и доложил:
Первый эскадрон готов, чего ж нет-то! Натан и Уилбур оба ждут в имении Блантов. Дэви у миссис Уотерс. Джо тоже вроде как готов, сидит у Питера Эдвардса. У него, правда, жуткая ангина, но он замотал горло шарфом и говорит, что к тому времени, когда мы туда доберемся, будет как огурчик.
Рапорт второго эскадрона! — приказал я.
Вторым эскадроном, численностью в шесть человек, командовал Нельсон.
Мои ниггеры все готовы и рвутся в бой, — доложил он. — Остин сказал, что, может, ему удастся вечером сбежать от де-Брайантов и присоединиться к нам у Тревиса что-нибудь около полуночи. Если сумеет, прихватит с собой хозяйского коня.
Хорошо, — сказал я, — чем больше нас будет с самого начала, тем лучше. — Затем: — Рапорт третьего эскадрона!
Едва я произнес эту команду, кто-то оглушительно рыгнул, потом еще раз, я быстро обернулся и обнаружил, что эти звуки издает Джек. Прижав к черной груди бутылку виски, он покачивался, описывая верхней половиной тела круги — не очень, впрочем, большие; толстые губы он развесил в самоуглубленной ухмылке и глядел на меня туманным, мечтательным взором, в котором читалось бы усердие бесконечное, не будь он на поверку совершенно пуст. В приливе раздражения я вышиб бутылку у него из рук.
Чтоб я этого больше не видел, ниггер! — прикрикнул я. — Всякий алкоголь под запретом, ты слышишь меня или нет? Еще раз застану тебя с бутылкой — кишки выпущу! А сейчас марш в кусты, и чтоб я тебя не видел!
Джек, покачиваясь, пристыженно удалился, а я отозвал Нельсона в небольшую рощицу болотной сосны — место темное, под ногами мох, вокруг тучи комарья.
Послушай-ка, — сердито сказал я приглушенным голосом. — Что с тобой такое, а, Нельсон? Ты же вроде бы моя правая рука, а тут вона как, здрасьте-пожалуйста! Сам же всю дорогу твердил, мол, держать надо ниггеров, изо всех сил держать, чтобы не лезли на винокурни да в погреба! Сам предупреждал насчет пьянства, и сам же этому черному клоуну прямо у тебя под носом позволил напиться до поросячьего визга! И что я теперь, по-твоему, должен делать? Если я не могу на тебя положиться даже в такой простейшей ерунде, тогда мы войну проиграли, еще не начав ее!
Прости, — облизнув губы, сказал он. Его круглое флегматичное немолодое лицо с пробивающейся седой щетиной и всегдашним выражением бесконечной подавленности стало совсем удрученным, обиженным и виноватым. — Прости, Нат, — повторил он, — у меня это как-то просто из головы вылетело.
А это ты, братец, не можешь себе позволить, чтобы у тебя там что-то влетало, что-то вылетало, — напирал я, нисколько не удовлетворенный объяснением. — Ты мой первый помощник, сам знаешь, ты да еще Генри. — Если негры у вас не будут ходить по струнке, то можно прямо сейчас вывешивать белый флаг.
Прости, — опять униженно повторил он.
Ладно, — снизошел я. — Забудем. Но чтоб с этой минуты выпивки у негров не было! И последнее. Как будем действовать у Тревиса, помнишь? Чтоб все было без сучка без задоринки. Повторяю: никакого шума. Оружие только холодное — тесак и топор. Никакой стрельбы, пока я не дам команду. Начнем стрелять — до нас еще затемно доберутся. Давай план докладывай.
Это ты прав, конечно, — одобрил он. — В общем, так... — и я в который раз — впрочем, теперь уже в последний — не без удовольствия выслушал подробное перечисление предполагаемых действий по захвату усадьбы Тревиса: — ...Потом вы с Генри заходите внутрь и кончаете с Тревисом и мисс Сарой, правильно? Сэм врывается к мисс Марии Поуп...
Ну да, только ее дома нет, — вставляю я.
Как так?
Уехала в гости в Питерсберг только что, — пояснил я не без сожаления. Что верно, то верно, паршивой старой курице везения было не занимать.
Хмм, — удивился Нельсон, — вот это жаль. Этой старой суке Сэм с радостью чердачишко-то снес бы.
Ну, это — если бы да кабы, — сказал я. — Что дальше?