История Канады: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В XVII в. ангаже, решив остаться в колонии после трех лет службы по контракту, обычно собирался стать абитаном (habitant)[128] — держателем семейной фермы. Он начинал свою деятельность с небольших сбережений, которые удавалось скопить за время службы по найму и получения в аренду или в условный наем участка дремучего леса площадью примерно в 60 арпанов (arpents) (1 арпан составляет чуть менее 1 акра и приблизительно равен трети 1 гектара). Первой задачей абитана было не сеять, а расчищать, просто срубать топором деревья, чтобы земля увидела солнечный свет. По мере медленной расчистки участка он должен был соорудить какое-то временное жилище и начать создавать ферму. При этом, сделав перерыв, абитан мог продолжать работать по найму или влезать в долги, но чтобы создать стоящую ферму, ему надо было расчищать примерно по 1 арпану в год. Он мог начать это дело в одиночку, по крайней мере в те годы, когда мужчин в колонии было больше, чем женщин, какой-то прогресс в стремлении к самодостаточности был едва ли не необходимым условием для сватовства, однако настоящая большая работа всегда требовала семейных усилий. Если абитан женился на дочери поселенца, ее семья могла оказывать ему помощь. Если у четы имелись сбережения, супруги могли купить договор об аренде у того, кто уже расчистил какой-то участок земли, поскольку такие договоры всегда имелись в наличии, так как часть абитанов переориентировались на торговлю мехами или возвращалась в города, возвращались во Францию либо просто переезжали на другое место. Как бы то ни было, расчистка земли и строительство становилось делом жизни супругов. Вот что пишет о первопроходце-абитане историк Луиза Дешен: «К моменту своей смерти, через тридцать лет после получения им земли, он имеет тридцать арпанов пахотной земли, небольшой луг, амбар, конюшню, довольно просторный дом, дорогу, проходящую прямо у порога, соседей и скамью в церкви. Его жизнь прошла в расчистке земли и строительстве». Для тех, кто это выдерживал, последние годы могли быть немного легче по мере роста производительности фермы и увеличения семейства, которое брало на себя часть забот. Этот трудный процесс — не менее героический, чем любые эпические сражения Новой Франции, — был ключевым фактором формирования постоянного населения в долине реки Св. Лаврентия.

Живя далеко от каких-либо рынков, где цены на их продукцию могли бы расти, абитаны выращивали то, в чем нуждались сами. Главным продуктом в их рационе был хлеб, и поэтому основной культурой в Новой Франции стала пшеница, хотя здесь также понемногу культивировали кукурузу, овес, ячмень и табак. На большинстве ферм имелись собственные огороды. Скота было ровно столько, сколько необходимо для семьи, и, обладая даже небольшим количеством мяса, молочной продукции и яиц, абитаны питались лучше большинства европейских крестьян или городской бедноты. Самодостаточностью определялось и то, чем фермеры пользовались и во что они одевались, — это были простые орудия и инструменты, ткани, изделия из шерсти собственных овец, белье, сделанное из собственного льна, и обувь из кожи, выделанной вручную. Поскольку работа на ферме требовала участия всех членов семьи, здесь не было особой «домашней» сферы. Женщины трудились наравне с мужчинами и, овдовев, могли брать на себя ведение хозяйства. Дети едва ли могли получать хорошее образование помимо изучения основ катехизиса (деревенская неграмотность быстро выросла до 90 %) и вскоре оказывались на полях, работая вместе с родителями.

Тип стандартного фермерского дома Новой Франции сложился довольно рано. Прежде всего он отличался островерхой крышей, на которой не задерживался снег. Большинство фермерских домов строилось из дерева, методом pièce-sur-pièce, когда каркас, собранный из толстых бревен, зашивался горизонтальным брусом меньшего размера. Стены иногда штукатурились или белились, крыши домов покрывались соломой или досками. Внутри дом представлял собой одну комнату или, возможно, помещение, разделенное надвое центральным дымоходом и очагом. В XVII в. немногие дома сельских жителей имели печи и большинство пользовалось очагом как для обогрева, так и для приготовления пищи. Внутреннее убранство было спартанским: минимум мебели, в основном сделанной собственными руками, и почти без украшений. В этих комнатах и на тесном чердаке проживали большие семьи сельских тружеников Новой Франции.

Были ли абитаны хорошими фермерами? Многие иммигранты не имели фермерского жизненного опыта, а отсутствие подготовки, принадлежность к другим сферам деятельности (таким, как торговля пушниной) и изолированность от рынков сбыта, вероятно, обусловливали тягу абитанов к простым и консервативным методам ведения сельского хозяйства. Их маленькие фермы, вырубленные из окружающего леса тяжким трудом, несомненно, выглядели примитивно, хотя имеются свидетельства о внедрении севооборота и других технологий, в основном сравнимых с теми, которые применялись в любых иных местах в те времена. Ключевым фактором для земледелия абитанов была, вероятно, адаптация к местным условиям, а не навыки или их отсутствие. При избытке земли и нехватке рабочих рук не было необходимости изучать или заимствовать технологии интенсивного земледелия, применявшиеся в тех частях Европы, где сложилась прямо противоположная ситуация.

Землевладельцы и крестьяне-держатели: сеньориальный режим

Семьи, которые в 1660— 1670-е гг. расчищали от леса свои участки вдоль реки Св. Лаврентия, делали это в рамках системы поземельных отношений, известной как сеньориальный режим, сформировавшей Новую Францию и до сих пор продолжающей определять ее исторический облик. Во Франции традиционный постулат «nulle terre sans seigneur» («нет земли без сеньора») восходит к Средневековью, когда феодал со своим замком и приближенными контролировал и защищал определенную территорию, а проживавшее на ней население обеспечивало его за счет своего труда. Даже когда политические и военные аспекты феодализма ушли в прошлое, общество сеньоров-землевладельцев и крестьян-держателей продолжало господствовать во Франции, как и в большей части Европы, и перенесение такого общества из метрополии в Новую Францию прошло почти без споров. Во Франции само собой разумеющимся фактом считалось, что земля колонии принадлежит королю (в любом случае из-за войны в долине реки Св. Лаврентия там осталось очень мало аборигенного населения), и создание сеньорий (seigneuries) было самым естественным способом, с помощью которого король через своих представителей мог даровать земли своим подданным.

Сеньориальный режим предусматривал два основных типа пожалований: сеньории и пожалования простолюдинам (rotures)[129]. Независимо от того, получал ли владелец сеньории землю непосредственно от короля или от другого сеньора, он приносил им клятву верности, но не платил ренты. Владельцы-простолюдины, напротив, считались цензитариями[130]. За землю, полученную ими от сеньора, они должны были вечно выплачивать ренту. Их держание предполагало также ряд обязательств, в частности они должны были пользоваться мельницей сеньора и отдавать ему часть выручки от сдачи участков земли в аренду. Сеньории в колонии обычно были достаточно большими для размещения десятков простолюдинов, но эти участки редко превышали размеры одной семейной фермы.

Поскольку КСУ в период своего управления Новой Францией была заинтересована в привлечении туда новых переселенцев, компания раздавала сеньории всем, кто казался способным привозить колонистов. Хирург Робер Жиффар, посетивший Новую Францию в 1620-е гг., стал одним из первых бенефициаров этой системы. В 1634 г. он получил сеньорию Бопор, примыкавшую на востоке к Квебеку. Жиффар был уроженцем городка Мортань в Перше, и именно он вместе с несколькими своими друзьями организовал там первую волну переселенческой лихорадки. Примеру Жиффара последовали немногие сеньоры, и большинство сеньорий развивались медленно, но к 1650-м гг. уже сложились три четко очерченных региона — окрестности Квебека, Монреаля и Труа-Ривьера — с активно функционировавшими сеньориями. Там уже появился столь типичный для Новой Франции ландшафт. Почти все сеньории представляли собой длинные, узкие участки, расположенные под прямым углом к речным берегам рек; находившиеся внутри сеньорий наделы тоже были длинными и узкими. Поселенцы хотели находиться как можно ближе к соседям, а доступ к реке для всех высоко ценился, так как она имела важное значение и для передвижения, и для торговли.

Сеньорами в колонии становились не только аристократы; получение сеньории не было обусловлено знатностью происхождения, а обладание ею не означало перехода в дворянское сословие. Тем не менее колониальная аристократия играла в системе землевладения решающую роль. В 1663 г. половина сеньоров были дворянами (или дворянками, так как вдовы обычно наследовали земельную собственность своих мужей), и они владели тремя четвертями всех земель, пожалованных колонистам королем. Число принадлежавших аристократам сеньорий возросло, когда офицеры Кариньян-Сальерского полка, а затем отдельных рот морской пехоты стали получать землю, что помогало привязать их к Новому Свету. Например, Пьер де Сорель прибыл в Новую Францию в качестве капитана этого полка. Чтобы защитить колонию от ирокезских набегов, рота, которой командовал де Сорель, построила близ Монреаля форт — в том самом месте, где река Ришельё впадает в реку Св. Лаврентия. Когда полк был расформирован, этот форт превратился в сеньорию де Сореля, а многие его солдаты стали его же первыми цензитариями. Для сеньориальной элиты принадлежность к военной касте представлялась естественной, так как аристократия всегда определяла себя как группу «тех, кто командует», и в качестве лидеров они рассчитывали на свои владения и на своих держателей.

«Те, кто молится», т. е. духовенство, также рассчитывали на поддержку третьего сословия — «тех, кто трудится»; в течение всей истории Новой Франции одним из крупнейших землевладельцев там была Церковь. Дарение сеньорий мужским и женским монашеским орденам было не просто жестом милосердия, так как многие из них имели деньги и навыки для развития своих владений. Вероятно, самым успешным примером такой сеньории стал остров Монреаль, где орден сульпицианцев занял место потерпевшей неудачу миссии, проповедовавшей в момент своего создания столь высокие идеалы. Богатые и имеющие нужные связи сульпицианцы назначили способных управляющих и тратили деньги на обустройство своих земель. Их усилия были вознаграждены быстрым развитием и расширением территории: они завладели большей частью острова Монреаль, который оставался в их руках и в XIX в. Не все церковные сеньории находились в собственности монашеских орденов. Епископ Франсуа де Лаваль, принявший сан дворянин, единолично являлся сеньором острова Орлеан, находившегося рядом с городом Квебек. Как и аристократия, Церковь год за годом расширяла свои земельные владения.

Малочисленность дворянства в Новой Франции в первые годы колонизации порождала в обществе социальную мобильность, предоставляя шанс стать сеньорами многим простолюдинам. Шарль Ле Муан, сын владельца постоялого двора в Дьеппе, прибыл в Новую Францию в 1641 г. в пятнадцатилетнем возрасте. Он был ангаже, служившим иезуитам в их миссии среди гуронов. Жизненный опыт, который он там приобрел, помог ему разбогатеть на торговле пушниной. Однако своей первой сеньорией Лонгёй, расположенной на противоположном от Монреаля берегу реки, он был награжден в 1650-е гг. за мужество, проявленное в Ирокезских войнах. Став позднее одним из наиболее известных людей в Монреале, Ле Муан получил от короля дворянство. Ко времени своей смерти в 1685 г. сын владельца постоялого двора именовался Шарлем Ле Муаном, сьёром де Лонгёй и Шатоге; он оставил состояние и несколько сеньорий в наследство своим четырнадцати отпрыскам, часть из которых позднее достигла еще более выдающихся успехов. Аналогичных достижений добивались и другие колонисты незнатного происхождения, прославившиеся в Ирокезских войнах или в коммерции, а приобретение сеньорий для этих людей было лишь одним из признаков своего успеха. Немногие сеньоры начинали и заканчивали свою жизнь простолюдинами. Но их земельные владения были небольшими, и с годами их число сокращалось. В целом земельная собственность, власть и социальное положение были тесно взаимосвязаны.

Теоретически сеньор был не просто собственником земли, но и правителем проживавших на ней людей. Как человек военный, он должен был организовывать оборону территории своей сеньории и руководить этой обороной. Ему следовало быть покровителем местной приходской церкви, которую, вполне возможно, он и построил. В качестве владельца земель, строителя мельницы и самого богатого человека в округе сеньор должен был являться хозяйственной властью сообщества. Внушительный господский дом сеньора должен был отражать и подтверждать социальный статус хозяина как начальника над своими людьми, помещика, вокруг которого вращалась вся жизнь в сеньории. Позднее историки, изучавшие Новую Францию, считали, что именно этот образ реально соответствовал сеньориальному режиму. И вне зависимости от конкретной оценки этого режима — как человеколюбивого, патерналистского и открытого к сотрудничеству либо как архаичного, подавляющего и угнетающего население — он воспринимался исследователями как столп всей социальной системы феодальной Новой Франции.

Пристальное изучение реального функционирования сеньориальной системы опровергло эту точку зрения. Во всяком случае, во времена, наступившие после смерти Робера Жиффара, сеньоры уяснили, что с фермеров, работающих в основном для того, чтобы прокормить свои семьи, много ренты не соберешь, поэтому они перестали заниматься привлечением цензитариев. Сеньоры не превращали свои владения в единые хозяйственные сообщества, редко проживали в сеньориях и главным образом извлекали из них скромные доходы. Фермеры-держатели часто переходили от одного сеньора к другому и проявляли мало уважения или привязанности к тем, кого они должны были рассматривать в качестве господ. Во многих отношениях типичная ферма Новой Франции и окружающие ее сельские пейзажи выглядели бы точно так же, даже если бы здесь никогда не существовало сеньориального режима.

Тем не менее основная суть этой системы — право собственности сеньоров на землю — делала сеньориальный режим важным не в качестве социальной системы, а из-за того финансового бремени, которое ложилось на плечи фермеров-арендаторов. В первые годы существования Новой Франции, когда население было малочисленным и держателей не хватало, сеньоры не могли много заработать на рентных платежах и не обращали на свои поместья особого внимания. Однако они все равно требовали выплаты ренты и исполнения других повинностей, ожидая, что с ростом населения их доходы возрастут. Доходы сеньорий редко существенно обогащали получавшие их монашеские ордена или аристократов-военных, но, несомненно, делали абитанов беднее. В Монреальской сеньории, принадлежавшей ордену сульпицианцев, от 10 до 14 % годового дохода от ферм выплачивалось держателями своим землевладельцам. В низовьях реки Ришельё большинство держателей отдавало своим сеньорам половину и более полученной прибыли. Лишь малая толика этих денег возвращалась назад. Собранные деньги отправлялись во Францию в монашеские ордена или оказывались в местных городах, поддерживая там аристократический образ жизни сеньоров. Сеньоры могли находиться вдалеке от своих владений и не участвовать в их деятельности, но это не означало, что абитаны становились независимыми. Они были обязаны выплачивать не только ренту, но и церковную десятину, т. е. ¹⁄₂₆ часть всего урожая, на содержание приходского священника, служить в милиции (местном ополчении) и нести повинности в пользу Короны, работая бесплатно на строительстве дорог, фортификационных сооружений и на иных общественных работах[131].

Фронтир и торговля пушниной

Когда Людовик XIV взял свои североамериканские владения под прямое королевское управление, торговля пушниной столь же остро нуждалась в восстановлении, как колония в долине реки Св. Лаврентия нуждалась в солдатах и поселенцах. В результате такого бедствия, как Ирокезские войны, сложившаяся во времена Самюэля де Шамплена торговая система, основанная на том, что гуроны и их союзники свозили свои бобровые шкурки в фактории на реке Св. Лаврентия, была уничтожена, а рост сельского хозяйства в колонии отнюдь не избавлял ее от необходимости торговать пушниной. И до тех пор пока фермерством занимались только для того, чтобы прокормиться, экспорт мехов оставался единственной статьей, оправдывавшей вложения Франции в колонию, поскольку попытки Короны развивать в Новой Франции торговлю лесом, кораблестроение и другие отрасли производства оказались неудачными и в значительной степени лишенными практического смысла.

К 1667 г. недавно установившийся всеобъемлющий мир с ирокезами казался выгодным главным образом для победоносной Лиги пяти племен. Она уже контролировала поставку пушнины на реку Гудзон, где в 1664 г. англичане сменили голландцев[132]. Уничтожив своих соперников гуронов, ирокезы, казалось, могли контролировать внутренние районы Новой Франции, а заодно и сталкивать две европейские державы друг с другом. Только при помощи алгонкинских племен, входивших в прежний торговый союз и сумевших пережить войны, Новой Франции удалось не оказаться в зависимости от ирокезов. Эти племена, занимавшиеся охотой и собирательством, активно сражались с отрядами ирокезских воинов и не принимали предложений ирокезов о союзе. Когда гуронов вытеснили с исторической арены, несколько алгонкинских племен, прежде всего оттава и оджибве, воспользовались ситуацией и сами стали торговцами и посредниками. Они быстро доказали свою гибкость и способность адаптироваться. Французы тоже не стали бездеятельно дожидаться возобновления поставок пушнины в Монреаль. И во время войн, когда количество шкурок сокращалось, и в мирное время, когда это количество возрастало, конкуренция между монреальскими мехоторговцами всегда была жестокой. Некоторые из них начали сами продвигаться в западном направлении в поисках туземных трапперов в местах их постоянного проживания. Появилась такая категория людей, как лесные бродяги (coureurs de bois).

Это название не было хвалебным, ибо такое прозвище получили нелегальные торговцы, лесные контрабандисты. Лицензированные купцы, власти Монреаля и королевские чиновники вплоть до морского министра не желали, чтобы колонисты покидали небольшую компактную аграрную колонию в долине реки Св. Лаврентия, чтобы торговать на индейской территории. Все эти люди предпочитали, чтобы транспортировка мехов оставалась делом аборигенов и чтобы вся торговля пушниной концентрировалась в Монреале. Однако, несмотря на неоднократные запреты, молодые французы вскоре начали появляться в Верхней стране[133] к западу и к северу от Монреаля. Со временем их число достигло тысячи. Пункты обмена французских товаров на бобровые шкуры начали перемещаться все дальше к западу от заселенной территории Новой Франции.

Колонисты вновь стали путешествовать и исследовать новые земли в масштабах, невиданных со времен Самюэля де Шамплена. Доступ в Верхнюю страну контролировался сначала гуронами, а затем ирокезами. Несколько миссионеров и торговцев сумели проникнуть туда, но никакой принципиально новой географической информации по сравнению с той, которая была известна Шамплену, они не получили. Теперь, когда все торговые альянсы оказались в стадии реорганизации, исследователи в рясах, так же как и коммерсанты, расширили зону фронтира Новой Франции. В числе первых участников этого движения на запад были Медар Шуар де Грозейе и его молодой шурин Пьер-Эспри Радиссон. В юности де Грозейе служил у иезуитов в качестве ангаже в разных миссиях у гуронов, где он овладел несколькими индейскими языками и установил связи со многими союзниками гуронов. Свою первую самостоятельную экспедицию на Запад де Грозейе предпринял в 1654 г., став таким образом одним из первых лесных бродяг. В 1659— 1660-х гг. они с Радиссоном совершили долгое и успешное коммерческое путешествие к озеру Верхнему, где оба хорошо осознали, какая богатая добыча бобровых шкурок ожидает их в районе, расположенном к северу и западу от Великих озер.

Вслед за ними отправились и другие исследователи. В 1673 г. Луи Жолье и священник отец Жак Маркетт обследовали верховья реки Миссисипи. В 1679 г. Рене-Робер Кавелье де Ла Саль изучил южное побережье Великих озер и спустил на воду «Грифон» — первое парусное судно на акватории Ниагары выше водопада. Желание Ла Саля найти путь, ведущий через Северную Америку на Восток, было столь сильным, что его сеньорию и отправной пункт на острове Монреаль, где он готовился ко всем своим экспедициям, стали называть Лашин, т. е. Китай[134]. Преследуя эту цель, Ла Саль в 1682 г. спустился по реке Миссисипи до Мексиканского залива. Три года спустя, во время морского плавания к побережью упомянутого залива, этот вспыльчивый, фанатичный исследователь был убит своими собственными спутниками. Все эти путешествия, намного расширившие присутствие французов в Северной Америке, являлись официальными и были санкционированы интендантом Талоном, губернатором Фронтенаком и их преемниками. Однако осуществлялось много неофициальных экспедиций, подобных, например, рискованному предприятию двадцатилетнего малоизвестного лесного бродяги Жака де Нуайона, который в 1688 г. дошел почти до нынешней Манитобы. Многие из этих людей, как и де Нуайон, могли рано или поздно возвратиться жить в Монреаль или в сельскую местность на ферму, но некоторые всей душой принимали образ жизни аборигенов и оставались среди них.

Вне зависимости от официальности или неофициальности своего статуса все экспедиции были связаны с торговлей пушниной. Чтобы найти проводников и даже для того, чтобы пройти через земли различных племен, исследователи должны были устанавливать дипломатические отношения с туземцами, и торговля всегда играла посредническую роль при заключении соглашений. Шкурки пушных зверей, доставлявшиеся в Монреаль, становились источником финансирования новых экспедиций, даже если они и не были единственной их целью. Сам губернатор Фронтенак, постоянно опутанный долгами, был глубоко вовлечен в торговлю. Его форт Фронтенак, построенный в 1673 г. (на месте будущего города Кингстон на озере Онтарио), был не только военным постом, но и местом мехоторговли, прибыль от которой побуждала губернатора оказывать энергичную поддержку экспедициям Ла Саля. В конце XVII в. торговые фактории стали возникать на территориях вокруг Великих озер и в верховьях реки Миссисипи. Самой важной из них была фактория Мишили-макинак, расположенная в проливе[135] между озерами Мичиган и Гурон.

К 1680-м гг. лесные бродяги, индейские торговцы и исследователи способствовали тому, что в Монреаль хлынул поток шкурок. В 1681 г. королевские чиновники признали, что эти поставки существенно подорвали роль Монреаля как места, где французские и индейские торговцы обменивали бобровые шкурки на одежду, мушкеты, медные котлы и другие товары. Предложив лесным бродягам амнистию, власти ввели систему выдачи разрешений (congеs) на торговые экспедиции. Легитимация деятельности лесных бродяг привела к появлению еще одного участника в торговле — вояжёра. Действуя на основе собственных разрешений или находясь на службе у обладавших ими монреальских купцов, вояжёры превратили торговлю на Западе в профессию. Недавно прибывшие иммигранты, разорившиеся купцы и даже фермеры-абитаны устремились на Запад, пытаясь добыть себе средства к существованию, перевозя на каноэ французские товары в район Великих озер и возвращаясь оттуда с грузом бобровых шкурок. Подобное развитие событий отнюдь не угрожало процветанию Монреаля. Именно монреальские купцы снабжали вояжёров товарами для торговли, как они снабжали и лесных бродяг, хотя и не столь открыто. Поэтому пушнина по-прежнему попадала в их руки. Город, основанный как община праведников, стал теперь местом, прочно связанным с коммерческой деятельностью.

Превращение лесных бродяг в официально признанных вояжёров не привело к исчезновению всех форм незаконной торговли пушниной. Поскольку необходимость получать разрешения ограничивала доступ к этой деятельности, некоторые торговцы начали искать альтернативные пути к рынку. Один из таких маршрутов привел их на юг, к английским купцам колонии Нью-Йорк. Торговцы в Олбани предлагали хорошие цены за бобровые шкурки, что способствовало налаживанию тайных коммерческих контактов между Монреалем, Олбани и западными торговыми факториями. Это обеспечивало вояжёрам и их индейским поставщикам выгодный сбыт в тех случаях, когда Вест-Индская компания[136] — работавшая по королевской лицензии торговая компания, покупавшая в Новой Франции пушнину и перевозившая ее в метрополию, — решала ограничить количество закупаемого меха или снизить цены. Нью-йоркские купцы и их союзники ирокезы должны были оставаться привлекательной альтернативой, всегда готовой бросить вызов Новой Франции как центру торговли пушниной. Но на побережье Гудзонова залива появился более мощный и сильный соперник.

Компания Гудзонова залива

Когда в 1629 г. Самюэль де Шамплен сдал Квебек братьям Кёрк, некоторые торговцы колонии без особых угрызений совести перешли на сторону англичан. Для Этьена Брюле и других та новая жизнь, которую они вели в Северной Америке, торгуя пушниной, была ценнее государственной принадлежности, и они действовали под английским контролем вплоть до того времени, когда французские власти вернулись в Квебек. Спустя полвека основы британской торговли пушниной в северных и западных регионах Канады были заложены двумя колонистами из Новой Франции, которые также решили, что логика коммерции более убедительна, чем национальные или даже семейные узы. Медар Шуар де Грозейе и Пьер-Эспри Радиссон, вернувшись в 1660 г. в Новую Францию с расположенных на северо-западе территорий, встретили, мягко говоря, не очень радушный прием. Они полагали, что меха, привезенные ими в разгар победоносного наступления ирокезов, спасли колонию от коммерческого краха, но губернатор подверг их дисциплинарному взысканию и оштрафовал за самовольное предприятие. Не лучше было принято и их предложение о фундаментальной реорганизации системы торговли пушниной.

У Новой Франции имелись серьезные причины не обрадоваться предложению Грозейе и Радиссона. Это предложение скорее отражало желание северных индейских племен кри и оджибве, стремившихся открыть торговый путь, недосягаемый для их ирокезских соперников, чем стратегический замысел европейских купцов, все чаще поглядывавших в сторону Гудзонова залива. Грозейе и Радиссон поддерживали своих индейских союзников, но власти Новой Франции осознали, что торговля, которая будет вестись в районе Гудзонова залива, в полной мере пойдет в обход Монреаля и всей Новой Франции. Уже и так взволнованные тем, что торговля пушниной уходила все дальше на Запад, колониальные власти вполне понятным образом не испытывали энтузиазма по поводу возможности потерять ее окончательно. Получив отказ в Новой Франции, Радиссон и де Грозейе в конечном итоге отправились в Англию. В то время Англия не воевала с Францией (в действительности они даже заключили союз против все еще господствовавшей на море державы — Голландии). Радиссон и де Грозейе могли считать свою инициативу чисто коммерческим предприятием, однако вскоре она превратилась в дело государственной важности. Хартия «Губернатору и компании английских купцов, торгующих в Гудзоновом заливе» («The Governor and Company of Adventurers of England Trading into Hudson’s Bay»), дарованная королем Карлом II в 1670 г., четко обозначила притязания англичан на внутренние территории Новой Франции.

Компания Гудзонова залива (КГЗ) представляла собой то, во что могла бы превратиться Новая Франция, если бы в ней не проводилась политика заселения колонии. Как и «поселение Квебек» в первые годы своего существования, торговые фактории компании были маленькими, чисто мужскими поселениями, которые снабжались продовольствием из Европы и которые получали меха от индейских племен. Посредниками между индейскими трапперами и покупателями из КГЗ были исключительно аборигены, и вскоре каждая фактория обзавелась своим «ополчением» — аборигенами, проживающими поблизости в качестве снабженцев, охотников, проводников и временных туземных жен для сотрудников компании. Радиссон и де Грозейе были правы насчет больших коммерческих перспектив Гудзонова залива. Однако они ошибались, полагая, что Монреаль не выдержит этой конкуренции. Напротив, появление КГЗ стимулировало более активное продвижение далее на запад и на север торговых постов, расположенных в Верхней стране Новой Франции. В течение всего периода французского господства в Канаде, да и после завоевания Новой Франции англичанами Монреаль превосходил фактории, находившиеся в районе Гудзонова залива и колонии Нью-Йорк, в качестве поставщика пушнины на рынки Европы.

Соперничество двух имперских держав было выгодно и индейским племенам. Вместо того чтобы раздавать шкурки пушных зверей корыстным торговцам, мехоторговцы-аборигены сами оценивали рыночную стоимость пушнины и при любой возможности требовали более справедливых условий. Пользуясь все усиливавшейся конкуренцией между французскими и английскими купцами, туземцы могли подыгрывать то одним, то другим, преследуя свои собственные интересы. Контакты с европейцами вызвали огромные изменения в среде самих племен, но торговля пушниной по-прежнему создавала потенциал для участия туземцев в этой сфере деятельности и их влияния в ней. Хотя французы из долины реки Св. Лаврентия проникли далеко в глубь континента и даже строили там постоянные фактории, они делали это только с согласия аборигенов, которое достигалось путем важных дипломатических переговоров. Например, Луи Жолье не смог в 1673 г. достичь побережья Мексиканского залива из-за враждебности со сторон местных жителей, а успех Ла Саля, сумевшего девять лет спустя попасть на это самое побережье, был предопределен тем, что он заключил договор с тем же самым индейским племенем.

Возобновление войны

К 1680-м гг. Ирокезская конфедерация поняла, что, несмотря на все ее победы в годы войны, заключенный мир ей самой невыгоден. Французы отнюдь не попали к ней в зависимость и даже заключили новые торговые союзы, которые оставили ирокезов в стороне. Французские и английские купцы, а также все расширяющаяся сеть индейских торговцев перемещали торговлю пушниной далеко на запад континента. Ирокезы вновь начали войну. Сначала мишенью их ударов стали индейские союзники французов, но эти атаки не смогли перекрыть маршрут поставок мехов в Монреаль. Вместо этого Лига пяти племен в конце XVII в. потерпела серьезную неудачу. Она утратила контроль над южной частью побережья озера Онтарио, который ирокезы отняли у гуронов и других истребленных племен. Это произошло в результате войны, в которой друг с другом сражались только индейцы и которую европейцы почти не заметили и не сообщали о ней, но в индейской устной традиции сохранились рассказы о многих битвах, повествующие и о нападениях из засады на караваны с грузами, и о штурмах обнесенных частоколами селений. Как ирокезы, так и их северные противники могли выставлять по тысяче и более воинов. И теперь с обеих сторон использовались не только луки и томагавки, но и европейские мушкеты. Исход войны, которая велась по берегам рек и озер от селения Су-Сент-Мари и далее к югу до озера Эри, оказался очевиден: ирокезам пришлось вернуться на свои исконные земли, находившиеся южнее озера Онтарио. К 1700 г. племя миссиссога переселилось с северного берега озера Гурон на южное побережье озера Онтарио. И хотя миссиссога никогда не были столь же многочисленны, как ирокезские племена, населявшие районы к югу от Онтарио до начала Ирокезских войн середины XVII в., их претензии на южное побережье Онтарио в начале XVIII в. остались неоспоримыми.

[128] Habitant (фр.) — поселенец. Этот термин получил широкое распространение в Новой Франции (и затем сохранился во Французской Канаде), где его стали использовать для обозначения сельского населения вместо слова «крестьянин» (фр. paysan).

[129] Roture (фр.) — букв. неблагородный, недворянский, отсюда ротюрье (roturier) — простолюдин.

[130] В XVII–XVIII вв. во Франции существовало несколько форм крестьянских держаний, но в Новой Франции наибольшее распространение получила цензива (censive).

[131] Это была своего рода отработочная рента в пользу государства. Обычно она не превышала четырех дней в году.

[132] Имеется в виду захват англичанами голландской колонии Новые Нидерланды, расположенной в долине реки Гудзон в 1664 г. Подтвержден Бредским (1667) и Вестминстерским (1674) мирными договорами. В результате в руки англичан перешли ключевые опорные пункты голландцев: Новый Амстердам (Нью-Йорк) и форт Оранж (Олбани), а вместе с ними торговые связи с ирокезами, которые впоследствии переросли в военно-политический союз.

[133] Верхней страной (Pays d’en haut) в эпоху французского колониального господства называли территории, прилегающие к Великим озерам.

[134] La Chine (фр.) — Китай.

[135] Имеется в виду пролив Макино.

[136] Речь идет о Вест-Индской компании (Compagnie des Indes Occidentales), существовавшей во Франции в 1664–1674 гг.