Код Средневековья. Иероним Босх: читать начало книги онлайн

Рис. 29. Пьер Кустейн (умер ок. 1487), фламандский художник-декоратор, нанятым герцогами Бургундии. С 1454 года служил в качестве камердинера Филиппа Доброго, а затем Карла Смелого и Марии Бургундской. Работа Кустейна как придворного художника носила временный характер. Для особых случаев он разработал гербы, статуи, флаги и другие праздничные украшения, например, для свадебного праздника Карла Смелого в 1468 году и для парада Марии Бургундской в 1477 году. Он также разработал военные флаги, баннеры и вымпелы, рисовал гербы рыцарей и для ордена Золотого руна, в том числе для празднования в Хертогенбосе. Этот герб Антуана, Великого бастарда Бургундского, демонстрирует причастность к роду, орден обозначен золотым агнцем, висящем внизу. Ок. 1478 г. Sint-Salvatorskathedraal, Brugge.

Спустя годы Хертогенбос посетила ещё одна высокопоставленная персона, сам Филипп Добрый. Спустя три месяца после бракосочетания с Иоанной Арагонской, 13 декабря 1496 года, с большой помпой Филипп в присутствии своего отца Максимилиана был принят городом в качестве герцога Брабанта.

Дабы отметить визит Максимилиана и Филиппа, стекольных дел мастер Вильям Ломбардский по эскизам Иеронима Босха создал новое изящное витражное окно для молельного зала доминиканского монастыря. Витраж изображал гербы Максимилиана, Филиппа и его жены Хуаны Арагонской. Периодически императорская семья преподносила городу значимые подарки. Их привязанность к Собору святого Иоанна (а как мы увидим далее, и к творчеству Иеронима Босха) выразилась в обновлении одежд двух самых почитаемых, особенно испанкой королевой Арагона и Кастилии Хуаной I, статуй Девы Марии. Недавно приехавшая во Фландрию новая герцогиня Брабанта отдала ткань своего вышитого золотом свадебного платья на создание двух плащей для прославленного чудотворного образа Девы Марии, находившегося в соборе и в капелле Братства. Братство, со своей стороны, попросило ткача Геррика Бюккинка вышить гербы Хуаны и Филиппа в знак глубокой благодарности.

Филипп, Хуана и Максимилиан наверняка были знакомы с работами Босха. Некоторые из них они могли видеть в конце 1496 года, если не в мастерской художника близ рыночной площади, то в одном из городских религиозных заведений – возможно, в Соборе или в знаменитой богадельне Святого Духа.

Чтобы возглавить войну против герцогства Гельдерс, Филипп провёл несколько месяцев в городе, с 9 сентября 1504 года до конца мая 1505 года, – его последний визит в Хертогенбос. Вместе с отцом они расположились в доминиканском монастыре, в двухстах метрах от той самой рыночной площади, где жил Босх. Вторая жена Максимилиана Бьянка Сфорца (1472–1510), дочь герцога Милана, остановилась в доме по соседству с Босхом, на северной стороне площади. Этот дом принадлежал семье богача Людовика Бея, на тот момент совершавшего паломничество в Святую Землю. Его незаконнорожденная дочь, Барбара Бейс, меж тем, была замужем за племянником Босха, Яном.

В сентябре 1504 года от императора Филиппа Босх получил оплату за триптих на тему Страшного суда. Во время своего пребывания герцог вполне мог посетить мастерскую Босха, чтобы увидеть, как продвигается работа над картиной или просто понаблюдать за художественным процессом. Хотя Филипп прибывал в Хертогенбосе, чтобы вести войну против Гельдеров, он находил время и для других, увеселительных, занятий, включая игры, состязания, фейерверки, излюбленные правителем. В это же время, будучи в Хертогенбосе, эрцгерцог и его жена получили известие о смерти Изабеллы I (26 ноября 1504 г.). Отныне Хуана становилась королевой Кастилии. Заупокойная служба по королеве Изабелле проводилась в городе. Однако картины в память об этом событии заказали не Босху или его семье, а «Аманту живописцу», недавно прибывшему в Хертогенбос.

Иероним наверняка видел семью эрцгерцога в Хертогенбосе ещё раз, в 1508 году, во время Триумфального въезда в город императора Максимилиана, ставшего регентом для своего внука – будущего Карла V. А в 1511 году – Маргариту Австрийскую, приезжавшую в город, чтобы повидаться со своей сводной сестрой Барбарой (внебрачная дочь Максимилиана родилась и умерла в Хертогенбосе, отец также несколько раз навещал её в монастыре), незаконнорожденной дочерью Максимилиана, монахиней в августинском монастыре Святой Гертруды (нид. Klooster van de Zusters van Sint-Geertrui).

В 1515 году, за год до смерти Босха, пятнадцатилетний Карл, назначенный герцогом Брабанта, в сопровождении своей тёти Маргариты Австрийской совершил триумфальный въезд в Хертогенбос. Образы парадов и шествий – частые герои триптихов Босха, особенно сцен ада, где зритель обнаруживает толпы и массы, заполоняющие пространство картины. Иероним был наблюдателем и участником городской жизни, безусловно, влиявшей на конструирование его художественной вселенной.

Как пример размаха подобных городских (увеселительных и в то же время официальных) шествий может выступать празднование визита в Брюссель принца Филиппа Габсбургского (2 июня 1549 года) вместе со своим отцом императором Карлом V и тётками – королевой Элеонорой I и королевой Марией Венгерской. Ежегодное шествие посвящалось прибытию в Брюссель статуи Богоматери Саблонской (рис. 31). Чествование статуи было одним из самых торжественных фестивалей города с участием королевской семьи. Праздник сопровождался царственным парадом, привилегированная знать наблюдала из окон центральных домов, как из церкви Нотр-Дам-дю-Саблон, где хранилась статуя, она шествовала по городу. Примечательны участники парада: впереди шли ряды ружейников-аркебузиров (аркебуза – гладкоствольное фитильное дульнозарядное ружьё), за ними гарцевали арбалетчики и молодые знаменосцы Карла V, графов Фландрии и прочих дворян, и завершали шествие представители ремесленных гильдий. Но самая примечательная фигура праздника следовала далее: дьявол, ряженый в виде дикого быка. На него охотился мальчик, одетый в волчью шкуру. За ними несли статуя Святого Архангела Михаила, покровителя города.

Любопытное зрелище появилось вслед за шествием: одетый медведем мальчик играл на органе, однако вместо труб торчали хвосты 11 кошек. «Медведь», поочередно дергал за хвосты, заставляя кошек, кричать и в соответствии с ощущаемой болью брать высокую или низкую ноту, создавая весьма гармоничную музыку. Эта сцена напоминает фрагмент из «Легенды об Уленшпигеле и Ламме Гудзаке» Шарля де Костера, писателя XIX века, использовавшего народные предания и легенды: «В этот день король Филипп объелся пирожным и потому был ещё более мрачен, чем обыкновенно. Он играл на своём живом клавесине – ящике, где были заперты кошки, головы которых торчали из круглых дыр над клавишами. Когда король ударял по клавише, она, в свою очередь, ударяла иглой по кошке, а животное мяукало и визжало от боли».

За кошачьим орга́ном, поразившим своей затейливостью всех присутствовавших, следовала группа обезьян, медведей, волков и оленей, танцующих вокруг клетки, установленной на другой повозке: они демонстрировали эпизод из «Одиссеи», в котором волшебница Цирцея превратила людей Улисса в животных различных видов. Затем появились великан и великанша, также танцующие, и нянька, держащая ребёнка-великана «грозного в жесте и в росте», за которой последовал столь же гигантский конь, верблюд, несущий на себе генеалогическую таблицу рода Девы Марии, великий и ужасный Грифон, дети, одетые, как индейцы, а другие, как ангелы, одетые в белое, был там и страшный змей, плевавший пламенем изо рта. Шествовали один за другим повозки-экипажи, на которых инсценировались сцены из жизни Христа и Богородицы: изображалось Благовещение, обрезание, омовение, Воскресение, Пятидесятница и Успение.

Спустя годы король Филипп II в письмах, отправленных из Португалии своим дочерям Изабелле Кларе Евгении и Каталине Микаэле Австрийской, описывал примечательные детали двух процессий, которые он посетил в Лиссабоне. В первом письме, датированном 2 сентября 1582 года, король пожалел, что ни дочери, ни их младший брат Филипп III не смогли увидеть процессию с участием «бесов, похожих на образы с картин Иеронима Босха», которые наверняка бы испугали четырёхлетнего сына. Во втором письме от 17 сентября того же года Филипп II отмечал, что черти не были такими уж страшными, ибо они казались не злыми и ужасными, а скорее героями картин Босха, гротескными и забавными, поскольку не были реальными и настоящими.

Эти два сообщения, оставленные тридцатью годами спустя после событий парада, – пример немногочисленных свидетельств, повествующих о разнообразии городской визуальной культуры XVI века. Искони ранне- и позднесредневековая культура изобиловала городскими шествиями, литаниями, парадами, крестными ходами и др. На различные религиозные праздники носили иконы, образы и скульптуры, инсценировали сюжеты Священного Писания, в которых, безусловно, принимали участие ряженные в бесов, чертей и даже самого дьявола. Заказчики и сам Иероним Босх были свидетелями подобных празднеств, образов и торжеств. Более того, покровители художника соотносили героев его картин и куклами, актёрами, ряжеными и т. п., принимавшими участие в подобных празднованиях и гуляниях.

Рис. 30 а. На пятой из шести картин, заказанных эрцгерцогом Альбертом и эрцгерцогиней Изабеллой, запечатлена праздничная процессия «Оммеганк» в Брюсселе в 1615 году. Это важное шествие почтило и прославляло самую престижную гильдию в Брюсселе – арбалетчиков. Пышность и затейливость процессии даёт возможность представить размах городских парадов. Змеевидный ход шествия разворачивается на картине начиная с левого нижнего угла, в котором изображены четыре верблюда, за ними следует охотница Царица Семирамида Вавилонская с охотницей Дианой и Фебом Аполлоном. Далее идут две амазонки, несущие знамёна с монограммами Богородицы и Святой Анны. Первая повозка, запряжённая белыми лошадями, украшена гербом иезуитов (организовавших крестный ход) и их флагами. На повозке представлен легендарный король Ливии Псафо, научивший своего попугая говорить «Псафо – Бог». Король сидит тут же на троне, а внутри клетки – мальчик в перьях учит птиц говорить: «Королева Изабелла». Вторая повозка везёт придворных дам Эрцгерцогини Изабеллы. На колонне восседает и трубит дева – персонификация славы, а под портиком с изображением львов Брабанта сидит женщина, представляющая Изабеллу. Девиз на повозке: «Aeternelle memoire te chante une grande Victoire» (Вечная память поёт вам великую Победу). За ними следует Диана и ее нимфы, пришедшие почтить эрцгерцогиню. Четвертая повозка (второй ряд, справа) представляет Аполлона и девять Муз. Девиз на фронте гласит: «Cedoes voster arc» и «Nous chantons une belle victoire» – ссылка на победу Изабеллы в конкурсе по стрельбе из лука, предшествовавшему фестивалю. Следующая повозка везёт Древо Иессеево с Евангелистами на ветвях. За ним следует повозка со сценами Благовещения и Рождества. В верхнем ряду слева четыре искусственных животных – два верблюда, единорог и фантастическая птица, а за ними – повозка, демонстрирующая сцену спора Христа и учителей во храме. За ними едут фигуры справедливости, милосердия и др., прославляя добродетели эрцгерцогини. Последняя повозка, в виде корабля, запряжённого морскими монстрами, была сделана более полувека назад для похоронной процессии Карла V в Брюсселе в декабре 1558 года. На корабле Карла V «плывёт» Богоматерь с младенцем, придворные дамы, а в конце несколько Геркулесовых столбов с надписью «Plus oultre» (дальше предела) – эмблема и девиз Карла V. Примечательно, что перед повозкой, запряжённой морскими слонами, актёры, ряженые в характерных бесов из преисподней, погоняют участников плетями и дразнят крюками (рис. 30 б). Денис ван Алслот. Victoria and Albert Museum, London.

Рис. 30 б. Фрагмент картины с изображением парада при участии ряженых демонов.

Рис. 31. Оммеганк в Брюсселе 31 мая 1615 г: процессия в честь Богоматери Саблонской. В крупных городах Фландрии проводились многочисленные светские и религиозные торжества и шествия, которые, как правило, организовывались гильдиями и другими корпоративными организациями во время крупных церковных праздников или же в честь ознаменования торжественных въездов правителей и высокопоставленных лиц в город. «Оммеганг» (Крестный ход) ежегодно проходил в Брюсселе под патронажем Церкви Нотр-Дам-дю-Саблон и гильдии арбалетчиков. Существовало две легенды, повествующие об истоках праздника: шествие проводилось в память о перенесении чудотворного образа Богородицы из города Антверпен в церковь Брюсселя, вторая версия – праздник проводился в память о победе герцога Яна I Брабантского в Верингене в 1288 году. Поэтому городское шествие рассматривалось как праздник коллективного, гражданского благочестия и как парад гражданской победы, посвящённый военному мастерству герцогов Брабанта. Денис ван Алслот. Museo Nacional del Prado, Madrid.

Северный скепсис и пафосный юг

Иероним Босх жил в эпоху агонизирующего Средневековья, и в это же время за Альпами творили художники так называемого Возрождения. Сандро Ботичелли (1445–1510), Леонардо да Винчи (1452–1519), Микеланджело Буонарроти (1475–1564), Рафаэль Санти (1483–1520) – вместе с Иеронимом принадлежали к одному поколению (с Ботитичелли и да Винчи Босх и вовсе был ровесник), но разное мироощущение стояло за ними. Культура севера и юга неодинаково реагировала на смену исторической парадигмы, однако импульс был один – расцвет Позднего Средневековья, наивысшие проявления которого сменялись медленным угасанием.

Реакцией на эрозию традиций и интенсивные трансформации стал итальянский Ренессанс на юге, и радикальная набожность – движение Нового благочестия, а затем Реформация – на севере. В попытке найти основания, самоопределиться, художники и гуманисты Италии сформировали образ своего «врага», отталкиваясь от которого инициировали поиск обновлений, – «тёмное Средневековье», рисовавшееся периодом упадка и подавления искусств, наук, красоты, человека, его ума, тела и амбиций. «Другом» же возрожденцы избрали античность. И то, и другое, однако, сконструированы категориями в рамках становления новой элитарной культуры и искусств.

На севере же, не знавшем античности, возрождали отнюдь не наследие Римской империи (исторического врага), но иные ценности, ценности апостольской церкви и раннего христианства. Гуманисты севера искали опору в подражании Христу, в основаниях жизни первых христиан, в благочестии и братстве.

Картины итальянского Возрождения осваивали новые темы: античные мифы, секулярные сюжеты: портрет, пейзаж. Художники любовались и изучали обнажённое тело: библейские сцены наполнялись чувственной красотой и «гламурной» драматичностью, глянцем. Работы же Босха не изучали перспективу, а античность если и фигурирует на них в некоторых фрагментах, то как признак ереси и порока. Однако произведения Иеронима оказывали ничуть не меньшее впечатление на современников: используя сакральный тип повествования и структуру триптиха, он нарушал привычную церковную иконографию, создавая новое высказывание. Религиозные темы разворачиваются в мирском пространстве земного человека и его повседневной жизни. Эта черта говорит о Босхе не только как о художнике средневекового мира, но и как о художнике, причастном к процессу Нового времени. Переход от Средневековья к Новому времени переживался в культуре как эсхатологический разлом эпох. Исчезновение старого мира рождало образы и пессимистическое предчувствие Апокалипсиса, становящегося столь значимой категорией в понимании творчества Босха. Если итальянское Возрождение дарило зрителю витальное, гедонистическое искусство, воспевающее природу и человека, почти уже равного возможностями и силой Богу, то северная Европа переживала сомнение, поиск, желание аскетизма, пароксизм религиозности, страх потерять Бога, – столь разные тенденции представляются двумя сторонами одной монеты.

Джованни Пико делла Мирандола писал: «Тогда принял Бог человека как творение неопределённого образа и, поставив его в центре мира, сказал: "Не даём мы тебе, о Адам, ни определённого места, ни собственного образа, ни особой обязанности, чтобы и место, и лицо и обязанность ты имел по собственному желанию, согласно твоей воле и твоему решению. Образ прочих творений определён в пределах установленных нами законов. Ты же, не стеснённый никакими пределами, определишь свой образ по своему решению, во власть которого я тебя предоставляю. Я ставлю тебя в центре мира, чтобы оттуда тебе было удобнее обозревать всё, что есть в мире. Я не сделал тебя ни небесным, ни земным, ни смертным, ни бессмертным, чтобы ты сам, свободный и славный мастер, сформировал себя в образе, который ты предпочтёшь. Ты можешь переродиться в низшие, неразумные существа, но можешь переродиться по велению своей души и в высшие божественные. О, высшая щедрость Бога-отца! О высшее и восхитительное счастье человека, которому дано владеть тем, чем пожелает, и быть тем, чем хочет"»[3]. В то же время «Похвала глупости» Эразма Роттердамского становится северным бестселлером религиозно-философского гуманизма и демонстрирует больший скепсис и сомнение по отношению к человеческой природе, полной искушений и слабостей: «Нет существа несчастнее человека, поскольку все остальные животные довольствуются теми пределами, в которые их заключила природа, и лишь он один пытается раздвинуть границы своего жребия»[4]. В обеих цитатах представлен человек, обретающий личность, анализирующий, думающий и оттого величественный – и оттого же страдающий.

В основе итальянского Возрождения лежала манифестация ценности земного мира и человека во всей его телесной и духовной полноте. Итальянское ви́дение природы и человека как «венца всех творений», как прекрасного и гармоничного средоточия мира контрастирует с нидерландскими беспечными и бесшабашными грешниками, ожидающим их кошмарным адом и редко встречающимися в этом мире аскетами. С точки зрения североевропейской мысли излёта Средневековья, мир искушает, а природа опасна, человек же – слаб и податлив. Судьба трагична, а мироздание стремится к своему неизбежному финалу – Апокалипсису, Страшному суду, Концу света.

Популярность тем смерти и ада в эпоху Средневековья Йохан Хейзинга, автор термина «осень Средневековья», объясняет кризисным мировосприятием человека, остро ощущавшего страх перед красотой: с её присутствием связаны боль и страдание – грех и расплата за него. Нравоучительные осуждения безобразного и гротескного, тем не менее, сочетались с любованием и даже получением удовольствия от уродливого и маргинального, что не могло не вызывать тревогу перед чувственным наслаждением от отвратительного и ужасного. Культура ренессансной Италии прославляла и любовалась обнажённым телом, античными (языческими) сценами и образами красоты, в том время, как громогласный Савонарола клеймил и критиковал её же. В персоне Иеронима Босх обнаруживаем оба этих начала: он исследует человека, его страсти и уродства, телесную жизнь и низменные интересы в то же время осуждая их на ад и вечные муки.

С точки зрения средневековой культуры, любое творение славит Бога – абсолютного Автора каждого замысла. По большому счёту, каждый замысел, в том числе и художественного произведения, тоже исходит от Бога, принадлежит ему. Поэтому в индивидуальном авторстве смысла нет: руки художника-мастерового реализуют творческую волю Бога-Автора, обладающего полнотой бытия. Представления о личности, в современном смысле этого понятия, ещё не существовало. Подписывать произведения своим именем тоже не было принято, однако ситуация начала трансформироваться накануне Нового времени, когда личность автора стала обретать значение. Культура смещалась в сторону антропоцентризма. Всё больше ценность приобретало отнюдь не воспроизведение традиции и канона, а поиск новых сюжетов, форм и художественных приёмов: Мазаччо экспериментировал с композицией, Брунеллески с перспективой, Микеланджело с формой и анатомией, Боттичелли с рисунком и цветом, а Леонардо да Винчи – со всем сразу. И художники, и заказчики соревновались в создании оригинального сюжета картины, а античные темы в итальянском искусстве стали идеальным поводом для развития новой выразительности. На примере же работ Иеронима Босха особенно заметно, насколько затейлива и индивидуальна могла стать картина в новую эпоху.

Новое время как Апокалипсис

[3] История эстетики. Памятники мировой эстетической мысли. Т.1. М., 1962. С. 507.

[4] Роттердамский, Э. Сочинения. Похвала глупости. М., 1991. С. 74.