— Великий государь, — начал Герберштейн, — шлют тебе поклон и братский привет император Священной Римской империи германской нации Карл Пятый и его брат эрцгерцог австрийский Фердинанд.
Оба посла, низко поклонившись, коснулись полями шляп ковра.
Василий Иванович степенно поднялся с трона и медленно проплыл к послам. Чуть склонив голову, он протянул руку сначала Нугароле, а затем Герберштейну.
— Поздорову ли избранный цесарь римский Каролус и брат его Фердинанд?
— Здоровы, государь, — дуэтом откликнулись послы и поклонились еще раз.
Василий Иванович так же степенно и неспешно прошел обратно к трону. Герберштейн отметил, что в отличие от первого посольства великий князь не стал мыть руки после того, как поздоровался с нечистыми схизматиками папежской веры. А девять лет назад сразу же после рукопожатия московский государь смыл персты в золотом тазу и тщательно вытер расшитым рушником.
«Не иначе как Елена Глинская повлияла на Василия», — подумал Герберштейн, связав воедино изменения во внешности великого князя и перемены в поведении.
Затем Нугарола сказал:
— Император просил передать, Великий князь Московский, что в мире нет ныне более могучих государей, кроме вас двоих. Император предлагает тебе союз и дружбу, чтобы басурманская рука не высилась над рукой христианской. И если государства наши сообща выступят против неверных агарян[58], то ты, великий князь Московский, получишь Константинополь — вотчину матери твоей Зои Палеолог.
Василий Иванович молчал.
Тогда в разговор вступил Герберштейн:
— Не только Россия и империя поднимут меч на османов. Все христианские государи примкнут к этому священному делу. Короли Венгрии и Чехии, Польши и Литвы, великий магистр Тевтонского ордена, папа и светские государи Италии выступят вместе с нами в новый крестовый поход на неверных.
Василий Иванович молчал.
— Государь, — продолжал Нугарола, — император более всего хотел бы того, о чем мы рассказали тебе, но для этого необходимо, чтобы все христианские страны перестали враждовать друг с другом, и ладно было бы, если бы ты, государь, позволил польским послам приехать к тебе для мира между вашими странами.
Василий Иванович проронил с холодной безучастностью:
— Мы в приязни С любым народом жить согласны. Будь то магометане или католики, ежели они на нас с мечом не идут, и мы на брать не подвигнемся. А послам, кои хотят приехать к нам с добром и миром, — дорога всегда чиста.
Нугарола почувствовал — вот он, тот самый момент, когда великий князь выполнит и еще одну просьбу, ибо согласие на встречу с польскими послами казалось ничтожно малой платой за все, что перенесли они, добираясь до Москвы.
— Великий государь! — сказал Нугарола. — Император просит ради вашей дружбы и уважения к памяти его отца Максимилиана, который тебе и твоему великому родителю Иоанну был приятелем, пожаловать князя Михаила Глинского — отпустить его на волю, ибо князь Михаил цесарю Максимилиану всегда служил верой и правдой.
Василий Иванович опустил глаза.
— Ради любви и приязни нашей, — проговорил он негромко с подчеркнутым нежеланием, — отпущу Глинскому злые вины, сниму с него опалу.
Послы согнулись в наипочтительнейшем поклоне.
Василий Иванович встал. Поднялись и думные чины.
— А теперь прошу за трапезу, — совсем иным тоном, не великого государя, а гостеприимного хозяина, проговорил Василий Иванович и, приняв из рук князя Ростовского посох, важно пошел к двери, за которой расторопные слуги уже успели накрыть праздничные столы.
— Завтра в поддень Михаила Львовича выпустят на волю, — проговорил Флегонт Васильевич устало. — И тебе, Николай, надобно непременно быть среди тех, кто придет порадоваться за князя Глинского.
— Как тому статься, Флегонт Васильевич?
— Изволь, послушай. Завтра палачи собьют с Глинского оковы. Случится сие в Беклемишевской башне, где он ныне сидит. А затем, уже без цепей, сведут освобожденного во двор. Там, у дверей в башню, и будут ждать князя друзья и ближние, доброхоты его и товарищи. А тебе надобно будет встать возле цесарцев и князя Оболенского-Щетины, живущего ради такового торжества уже третий день в Москве. Этот завтра в Кремль непременно явится.
— Я же не посол и не князь, Флегонт Васильевич, как же мне-то со всею собранною там господою вровень стоять?
— Уж про то не твоя забота, Николай. Мои люди позаботятся. — И, помолчав, добавил: — Тем паче, что оковы-то с него снимут, да вот на полную волю пока что не отпустят. Дадут вольным воздухом пару раз вздохнуть и обратно в стрельню вернут.
Николай, услышав в голосе Флегонта Васильевича мстительное злорадство, понял: «Вот отчего устал дьяк, — видать, нелегко пришлось ему, прежде чем Василий Иванович согласился вернуть Михаила Львовича обратно в тюрьму».
Первыми выскочили во двор и шмыгнули вдоль башенной стены два ката[59], что снимали с Глинского цепи.
[58] Агарянами в средние века назывались жители Азии, которых считали потомками библейской Агари, наложницы патриарха Авраама, изгнанной им из дома.
[59] Кат (древнерусское) — палач.