— Соглашение. Если я платье перемажу, то сама и стирать буду. А она меня за это не ругает. — Надя вздохнула и добавила: — Я уже воду поставила в тазу, на солнце греться. Заранее… А ты ложись и в трубу шепчи, а то чего зря стоять?
Оглядел я свой костюм: рубашка в рыжих пятнах, это я ржавую печку ворочал, брюки в глине, это я землю копал… — всё равно, грязней уже не будет. Лёг я на землю и зашептал в трубу про все свои несчастья. Я же Надьке соврал, будто меня обидеть нельзя, у каждого человека свои обиды копятся, только взрослые их вслух не говорят. А в ящик прошептать очень даже можно. Я шепчу, а в ящике — шур-шур-шур, бур-бур-бур! — будто там и в самом деле, кто-то скребётся. Ну да ничего, обиды они тяжёлые, в ящик свалятся, а наверх по трубе им никогда не выбраться.
А потом мы с Надей домой пошли, грязную одежду стирать. Только от бабушки нам всё равно попало, обоим, несмотря на джентльменское соглашение, потому что бабушка таких слов не понимает, а с грязнулями у неё разговор короткий.
Но вот, что интересно… Весь отпуск я в деревне прожил, потом в город вернулся. Пора бы уже новым обидам появиться, а их нет, как нет. Иной раз какая-нибудь паршивая неприятность заведётся, но я ей строго говорю: «В ящик захотела?» — так она мигом куда подальше прячется. Потому что знает, с железным ящиком, который мы с Надей на лугу закопали, шутки плохи.