Взрыв: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Аэропорт находился на океанском берегу. Когда самолет приземлялся, Гровсу казалось, что под крыльями вот-вот начнут биться волны. Взлетно-посадочная полоса тянулась по высокому плоскогорью, круто обрывавшемуся у океана. Зашумели колеса на жестком бетоне, и Гровс облегченно вздохнул; вместе с годами ушла авантюрная бесшабашность, и овладело желание гарантированной безопасности. Ему захотелось сейчас же оказаться на берегу, отключиться от всех пережитых неурядиц и полежать рядом с зелеными от водорослей валунами, обглоданными ветром, волнами и временем. И даже поделился этой мыслью с командиром воздушного корабля.

Командир внимательно выслушал Гровса и покачал головой. Нельзя! Господина Гровса ожидает машина — так доложил диспетчер аэропорта, — экипажу самолета приказано сопровождать господина Гровса до места отдыха. Здесь, рядом со взлетно-посадочной полосой, нет ни одного приличного сооружения, которое бы удовлетворило высокие запросы уважаемого господина. Да и вообще, что за отдых рядом с аэродромным шумом?! Решено доставить господина Гровса на другой берег острова; стоит пересечь его на машине — и пожалуйста, к вашим услугам отели, игорные заведения, увеселительные залы, рестораны и многое другое.

Гровс выслушал командира воздушного корабля, здоровенного верзилу с рыжими волосами на руках, промолчал. Если дано задание организовать отдых, то выяснять нечего. Пусть организовывают...

Он с безразличием смотрел на пробегавшие мимо автомобиля раскормленные пальмы; лениво изогнутыми ветвями они как бы признавались в том, что видели-перевидели многое, пресытились вниманием и щедротами земли, теперь их ничто не интересует и они стоят сбоку дороги только для того, чтобы ими любовались. Потом Гровс обратил внимание на рыжие камни. Они постоянно мельтешили в глазах, обожженные солнцем, сброшенные в сторону, когда прокладывали автомобильную трассу, и потому словно беспризорные, никому не нужные. «Как и на Талуме», — подумал Гровс. Мало ли подобных камней на свете, сколько встречалось их в жизни, но никогда эти действительно никому не нужные глыбы не привлекали его внимания и не вызывали никаких мыслей. «Сколько на свете никому не нужного», — вздохнул он и попытался высчитать время на переезд от одного берега к другому. Он не спешил, а все-таки хотел покончить с этой автомобильной ездой и — покоя бы на берегу, тишины и покоя!

Машина плавно описывала кривые участки дороги. Двигатель работал монотонно и почти бесшумно, его мерное жужжание убаюкивало, и Гровсу, закрывшему глаза, порою казалось, что он в самолете и полет продолжается, что континент будет не скоро, поэтому рано обдумывать первоочередные дела, какими приходится заниматься сразу после встречи с сослуживцами.

Гровса разместили в огромном особняке, увитом зеленью от земли до лоджии во всю ширину стены второго этажа. Он не стал осматривать апартаменты, хотя перед ним открывали то одну дверь, то другую. Выпив черного кофе, посмотрел в окно и, увидев трепещущие блестки на морской глади, сразу решил: «На берег!» Он отказался от услуг на пляже, чтобы никто не мельтешил перед глазами.

Прямая асфальтовая дорожка от особняка привела под туго натянутый на металлический каркас полосатый тент. Здесь стояло плетеное кресло-качалка, на миниатюрном столике в тесную группку сбились разноцветные бутылки с прохладительными напитками, на тарелке поблескивали донышки перевернутых стаканов, на просторной кушетке, накрытой простыней, лежали маска для подводного плавания, лохматое полотенце, халат, на деревянном настиле у кушетки — синие плавники ластов.

Гровс не хотел купаться и равнодушно окинул взглядом всю эту мишуру. Лишь надел на голову взятую из особняка белую широкополую шляпу.

Он не сразу осознал, но почувствовал что-то необычное в эти первые минуты его пребывания на пляже. Лишь когда постоял у самой кромки воды, понял: воздух! В последнее время не доводилось выбираться на Талуме из-под купола научного городка — было не до того. И когда ехал в аэропорт, и в самолете, и опять уже на этом острове — в автомобиле, — везде моторы, машинные запахи, что походило на искусственный воздух под куполом.

Потом, когда прошел вдоль кромки воды, когда будто бы привычным стал свежий морской воздух, он понял: не в воздухе дело. Полностью еще не осознанное беспокойство овладело им. С Талумом, надо полагать, все покончено. Иначе с континента не было бы такой срочной команды о его отъезде. Гровса не волновала судьба Регины, Хаббарта, подопытных солдат, но в своих раздумьях он не мог отделить их от проделанной работы. Все-таки немало ценных результатов осталось на острове вместе с этими людьми. Документов нет, вот что плохо. Если по-хорошему, без спешки, на Талуме многое можно восстановить. Без спешки... Тогда не возникла бы необходимость отъезда.

Чувство благодарности возникло к друзьям на континенте. Побеспокоились о нем, поступили порядочно.

А если все не так, как представляется? Людей, которые совершили преступление против своего общества, это же общество лечит от болезни даже в тюрьме, и даже приговоренных к электрическому стулу... От этой мысли у Гровса заледенело в душе.

Он стоял лицом к океану и будто бы смотрел на едва заметное у края разглаженной воды судно и на разрезанные четким горизонтом кучевые облака. Но ни судна, ни облаков не видел. Неужели было решено сохранить его, как и тех, кому предназначался электрический стул, чтобы в целости представить пред последним моментом жизни? За что?.. Ну, здесь все ясно, документы, русский профессор, подопытный солдат, здесь, конечно, яснее быть не может. Но ведь каждый, буквально каждый, кто на континенте, не гарантирован от неудачи. Так почему же ему, Гровсу, не раз доказывавшему своими делами преданность общему делу и способность свершать эти дела впредь, почему же ему может быть уготована страшная кара? Да нет, чушь это, от переутомления всякое лезет в голову.

Пытаясь отбиться от назойливых мыслей, он находил много общего у этого курортного берега с любимым местом для купания на Талуме, хотя что может быть общего? Здесь — песок, там — камни, здесь — зелень пальм, там — выжженная солнцем пепельно-суровая желтизна. А вот цвет воды такой же! Он с радостью отметил, что редко встречающиеся у самого берега медузы тоже одинаковые. Они не шевелились, а должны бы, если живые, но они плавали, похожие на раскисшие тарелки, и ничем не проявляли признаков жизни, точно так же, как на Талуме. Кто-то говорил — кажется, Уоткинс, — к берегу прибивает только мертвых медуз. Но тогда почему некоторые из них обжигали? Никому и ничему верить нельзя, каждый выдает желаемое за действительное; надо было Уоткинсу показать свою осведомленность о животном мире океана, сразу насочинял, а ты, господин Гровс, только разжевывай готовое, если сумеешь. «Нельзя верить, полагайся только на себя, на свои силы», — твердил Гровс.

Он подумал о том, что на этом курортном острове неплохо бы переждать тревожное время. В конце концов, на отдых получил законное право, почему же будет лишен возможности заболеть? Такой же человек, как и все смертные. Пока врачи установят диагноз — а это дело не одного дня, с одними анализами он протянет столько, сколько потребуется, — пока будут определять лечение, много воды утечет.

Эта мысль пришлась по душе, Он с интересом посмотрел на предназначенный для отдыха особняк. Здание понравилось и внешним видом, и своим расположением на берегу океана, и удаленностью от увеселительных мест. Заботливо кто-то подобрал для него, Гровса, душевно отнесся. И показалось решенным все, связанное с пребыванием на острове. Конечно заболеет и конечно же на продолжительное время. На континенте, естественно, будут обеспокоены, примут какие-то меры, чтобы ускорить выздоровление. Но задержка с возвращением в строй по состоянию здоровья зависит больше всего от самого пациента...

«И все же...» Гровс озадаченно прервал желанную мысль. Нельзя принимать медицинский персонал курортного острова за доверчивых простаков. Найдется знающий свое дело специалист, а уж ему, Гровсу, именно такого лечащего врача и подберут — кому, как не Гровсу, здесь будет оказано достойное внимание, — и вот этот специалист первым раскусит хитрую задумку пациента. Конечно, все станет известно на континенте, и уж тогда господин Гровс не рассчитывай на дружескую поблажку из-за Талума...

Он вспоминал, на кого может положиться из тех, кто на континенте, — из числа своих друзей. Придирчиво перебирал одного за другим. Нет, ни на одного не может рассчитывать. Какие это друзья?! У каждого свои расчеты — он это хорошо знает, — каждый удобно присосался к так называемому общему делу, крепко присосался, потому что работы, похожей на ту, что проводилась на Талуме, много и она надолго, а это значит — источник обогащения надежный. Кто же из так называемых друзей станет с риском для себя защищать Гровса? Ведь нетрудно будет установить подлинное положение вещей, если возникнет сомнение о Гровсе, о состоянии его здоровья, и тогда вроде бы надежные компаньоны станут самыми беспощадными врагами. Иными они не могут быть, коли дело коснется их кровных интересов, их благополучия.

Среди прозрачных, почти не различимых в воде медуз Гровс увидел одну необычную. Она переливалась фиолетовым, синим и даже оранжевым цветом. Эта наверняка живая — очень уж усердно шевелились ее волнообразные края, и не просто шевелились, а с точно заданной целью, так как продвигалась она вдоль берега. «Это похоже на меня. Среди безликих медуз самое заметное пятно... Они на континенте, а я черт-те где... Вот и следят во все глаза за этим пятном...»

Гровса даже передернуло от мысли о том, как отнесутся к нему, если к так называемым проступкам на Талуме добавится обвинение в симуляции. А он только что серьезно допускал возможность длительного пребывания на курорте и своей мнимой болезни... С потрохами сожрут, ни одного доброго слова не скажут! Даже злорадствовать станут, потому что появится возможность продемонстрировать его, Гровса, никчемность и на его фоне — свою преданность общему делу кампании.

Вот и привел в порядок свои встревоженные мысли, вот и передохнул на курортном острове...

Гровс почувствовал усталость. Он вернулся к полосатому тенту, постоял рядом с кушеткой, словно решая что-то, сел на нее. Осмотревшись, обратил внимание на то, что берег пустынный — не видно ни одного человека, — на то, что и около отведенного для отдыха особняка никто не занимался ни уборкой дорожек, хотя следовало бы смести песок, ни каким-либо другим делом.

В окружавшей его пустоте Гровс почувствовал тягостное одиночество. Умри сейчас вот на этой кушетке, никто не охнет. И зачем все ослепительное сверкание моря, какой прок от роскошного особняка, увитого лианами, много ли радости от сознания безграничной возможности использовать все это, когда, повернись только, наверняка встретишь чей-то недремлющий, наблюдательный глаз, когда не сделаешь ни одного шага, который бы остался без внимания тех же «друзей» на континенте!

Можно бросить все на свете, перевести деньги в надежный швейцарский банк и исчезнуть с глаз людских. Замени свое имя, приобрети новый паспорт, устройся на постоянное жительство там, где душа пожелает, только тогда, может быть, почувствуешь настоящую свободу и... счастье. Если б действительно то была настоящая свобода и подлинное счастье!

Но разве бесследными останутся его хлопоты с переводом своих накоплений в швейцарский банк, с негласным оформлением новых документов? А что изменится, если ему удадутся все его планы? Мир не перевернется согласно его желаниям, порядки везде остаются давно установившимися порядками, и не под силу ни одному человеку поломать их, изменить, приспособить к своим интересам. Приспособиться самому — это другое дело. Но ведь он, Гровс, только и делал всю жизнь, что приспосабливался. То к работе на континенте, то к порядкам в связи с научной работой на Талуме, то к своим так называемым друзьям — компаньонам... Из-за своих интересов приспосабливался, а как же иначе, зачем ему интересы тех самых друзей?! Ну и стоит ли уединяться, если без очередного решения вечной проблемы приспособления к новым условиям жизни не обойтись? Стоит ли вообще тратить время, силы, здоровье на какое-то переустройство своей жизни? Ничего хорошего не получится — чувствует он это всеми своими нервами.

Мир огромен, возможности хорошо пожить безграничны, а чувствует он себя словно замкнутым в клетку. Никуда не вырвешься! Такая она, жизнь... Значит, не совсем безграничные возможности: выходит, что деньгами своими не всякую проблему решишь, не всякую клетку откроешь...

«Что будет дальше?» — думал Гровс. Он пытался предугадать, чем может кончиться его эпопея на Талуме, и ничего реального не рождалось в его голове.

Не случится ли так: пока он прохлаждается на курорте, друзья-единомышленники на континенте, так сказать, за его спиной обделывают свои делишки с полной выгодой конечно же для себя? Его, Гровса, там нет, а следовательно, и его интересами заниматься некому. На неудаче с Талумом можно не только сломать шею, но и поживиться. Кому как. Ему, Гровсу, конечно же уготована не самая лучшая участь. Но будет ли она лучше, если он сам не принимает участия в защите своих интересов? А ведь, может быть, еще не все потеряно? Как же он сразу, еще в самолете, не подумал об этом, как он мог раскиснуть, когда не исключено, что именно в эти минуты на континенте предопределяется его судьба?

«Ехать! — Гровс решительно встал с кушетки. — Шляпа я! Размазня!..» Пока шел к особняку, все время мысленно ругал себя. Возникшая злость вернула его в деловое расположение духа.

В холле он надавил на кнопку мелодичного звонка, и к нему тотчас явился услужливый молодой человек в легком белом костюме.