Взрыв: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— С чего вы взяли? Нет, гражданские добровольцы. За большие деньги. Мы отбирали только подходящих по здоровью.

Иван Андреевич осмотрел одного парня на первой от входа кровати. Знакомая клиническая картина: все было как у солдата, которого показывал Жак. Осмотрел следующего — ничего нового. Один бледнее другого. Сколько их — рота? А может быть, больше? Что бы ни говорил Гровс, но Иван Андреевич не мог отбиться от мысли: перед ним солдаты. Не исключено, на втором, третьем и других этажах лежат такие же люди. Там, скорее всего, другие варианты эксперимента. Значит, все, что проведено в квартире над одним солдатом, здесь проверяется в массовом порядке. Обычный принцип исследователей. На тумбочках лежали журналы наблюдений, они были заполнены разными почерками.

— Такой объем работы... Как же успеваете? — указал Иван Андреевич на один журнал наблюдений.

Гровс был доволен: казарма произвела впечатление на Петракова.

— У нас большой штат. Почти все специалисты живут за пределами этого городка. Постоянно держать их рядом с экспериментом пока нецелесообразно, поэтому — за городком. Приезжают сюда строго по графику, как требует дело. А такие... Жак, Уоткинс — руководят. Но вы же видели, какие они... Убедились в их квалификации...

Иван Андреевич промолчал. Да, он обратил на это внимание, когда речь шла о теоретических предпосылках опыта над людьми. Но почему он должен говорить об этом?

— Скажу откровенно, господин Петраков, не только они, но и я ничего не могу сделать. До сих пор предпринимаем кое-что, но... — Гровс вздернул брови, задумался. — Это... алхимия.

— Видите, что получается, — все еще всматривался Иван Андреевич в лица парней. — А вы толкаете меня тоже быть алхимиком.

— Не толкаем, а просим помочь выбраться из этой алхимии! У нас, в научном Центре, нет никакой теории. Не было и нет!

Гровс уже был раздражен. Он будто не просил, а диктовал, приказывал. Встречалось такое у Ивана Андреевича, за подобным тоном у оппонента чаще всего скрывалась беспомощность. Это — слова отчаяния.

— Она, теория, вся там, на материке. Здесь лишь практическая часть эксперимента. Практическая! Но вы не только практик, но и теоретик. Кто, как не вы, сможет помочь нам непосредственно здесь, в Центре? Никто!

Иван Андреевич медленно шел по казарме между железными кроватями. В машину бы и — на самолет... «Теория на материке... Здесь — практическая часть...» Почему же темнили с самого начала? Нет, не темнили. Ни на международной конференции, ни во время бесед в научном Центре не было разговора о теории или отдельно о практике. Их единство понималось само собой, как естественное. «Здешние сотрудники — исполнители. Вот в чем дело. В проведении экспериментов они следуют путями готовых разработок, — раздумывал Иван Андреевич. — И конечно же, докладывают результаты... Даже хорошо это придумано. Уж не здесь ли идеальные условия для опытов? Но мне зачем все это?.. Убить столько времени, преодолеть тысячи километров, чтобы оказаться перед таким фактом...»

— От вас, господин Петраков, потребуется всего несколько дней. Даже по нашим скудным теоретическим материалам вы сможете добраться до истины. — В голосе Гровса не было уверенности. Он уже заискивал и, заискивая, пытался казаться непринужденным.

— Запросили бы помощь от своих теоретиков, — холодно посоветовал Иван Андреевич.

— Была помощь, но... безрезультатная! А за эксперименты я отвечаю. Не они, а я! Им-то что, набросали на бумаге левой рукой и — выполняй. Они — в верхах, а верхи, как известно, всегда правы, даже порой в своих заведомо неверных предпосылках. Чем я докажу, что они неверные? Кто услышит? Для этого нужна сила, вот тогда... А у меня здесь нет такой власти, чтобы хорошенько потрясти моих теоретиков на материке.

«Разволновался...» — изредка взглядывая Иван Андреевич на Гровса.

— Проваливается эксперимент... Понимаю, советовать — значит разглашать, может быть, свою работу. Дело ваше, не советуйте... После публикации, когда узаконится ваше авторство, тогда проще будет... Пока не разглашайте, да и с экспериментом — черт с ним! Мало ли в жизни было провалов, добавится еще один. Может быть, наши теоретики правы, мы здесь ошиблись при исполнении. Разве теперь установишь?..

Нет, не жаль Гровса. Он сам как жалеет людей?.. Перед Иваном Андреевичем лежали молодые парни; у каждого из них такой вид, что, кажется, одной ногой они на краю могилы. Холодная, жесткая от крахмала простыня, голая грудь... Вздохнул Иван Андреевич. Окинул взглядом казарму, будто определял: неужели не сумею? В душе загорелся азарт исследователя. «Уехать! Бросить и уехать», — противился азарту трезвый голос. И опять взглянул на бесконечный ряд железных кроватей. Бросить... Уже чувствовал, сил не хватит выйти за пределы городка. Он уйдет, а люди здесь погибнут. Не станет этих парней, шахматистов, пожилой женщины. Он, может быть, не спасет их, не удастся, но ведь это совсем другое дело, если он все же попробует...

— Почему вы так уверены, господин Гровс, что я смогу решить чуждую для меня задачу? Даже в собственных экспериментах я не всегда бываю уверенным.

— Вы-ы?.. Не кокетничайте...

— Не надо так, господин Гровс. В подобных случаях мне всегда приходит на память древняя восточная мудрость. Люди обращались к богу с мольбой: «Господи, дай мне силы, чтобы смириться с тем, чего я не могу изменить; дай мне мужество, чтобы бороться с тем, что я должен изменить; дай мне мудрость, чтобы суметь отличить одно от другого».

— Хорошие слова... Только не всегда человек следует им.

— Вы правы, господин Гровс. Вижу, люди пропадают... по вашей милости! Я попытаюсь... Не получится — так тому и быть. Совесть будет чиста.

— О, святая мадонна!.. — Гровс стиснул своей сухой клешней руку Ивана Андреевича.

Гровс решил провести одно из самых коротких своих совещаний в научном Центре.

Он сидел за письменным столом и улыбался, глядя, как чопорно, не наклоняя головы, Уоткинс осмотрел свой стул, отодвинул от окна, опять осмотрел, будто стул мог развалиться за те секунды, в течение которых перемещал его, потом сел и устремил взгляд на Гровса, всем видом своим как бы говоря: я на месте, можно начинать. Жак садился шумно: прогремел стулом, начал вертеться, словно ему досталось самое неудобное место, пересел поближе к Гровсу и только тогда раскрыл папку и приготовил чистый лист для записей. Хаббарт оказался позади Уоткинса и Жака — он вошел в кабинет позже всех и сел незаметно, без единого звука, будто это не человек, а нечто невесомое в человеческом обличье.

— Записывать, господа, ничего не придется. — Гровс поднялся, навис над столом: — Господа, поздравляю вас. Профессор Петраков добровольно согласился принять участие в работе над нашим главным экспериментом. — Гровс заулыбался, удовлетворенный, осчастливленный. — Считаю своим долгом отметить вашу, господа, четкую исполнительность. Успехов еще нет, но если дело будет идти в таком же порядке, в каком началось, то мы достигнем того, что наметили. — Он посмотрел на Уоткинса, на Жака, на Хаббарта, подчеркивая этим значительность каждого из них. — Я беседовал с профессором Петраковым, показал ему солдат в казарме. По моим наблюдениям, эксперимент произвел на Петракова желаемое для нас впечатление. Особенно своим масштабом. Но это не самое главное. — Он вышел из-за стола, медленно прошелся по кабинету. — Думаю, что мы с вами в прошлый раз правильно определили метод работы с Петраковым. Не надо пока раскрывать всю глубину наших исследований, будь это теоретические вопросы или их экспериментальное воплощение. Не на‑до, — повторил Гровс и этим еще раз подчеркнул неизменность своего приказа. — До тех пор, пока у него в процессе работы не появится необходимость. Чтобы не спугнуть. — Гровс неожиданно рассмеялся: — Знаете, господа, я уловил у Петракова такое мнение... Мне показалось, что он считает низким уровень квалификации Уоткинса и Жака. Его возмутило однообразие сообщений о египетских мумиях, о сусликах, ограниченность научного уровня сообщений. Отлично! Цель, как видите, достигнута. Пусть, господа, все так и остается. Пусть он считает, что наша задача посильна в условиях Центра только ему. Впрочем, это близко к истине. Для нас лучше до поры сохранить у Петракова такое мнение. Пусть даже считает нас... как бы это сказать... немного дурачками, что ли, мы от этого не пострадаем. — Гровс опять засмеялся: — Но чувство меры вас не должно покидать! А то можно и переборщить.

— Вы правы, все хорошо в меру, мы это понимаем, — вставил Жак.

— Именно так. И — последнее. Уоткинс бывает несдержан. Не обижайся, но... куда от этого денешься — факты... Жак иногда болтлив... Впрочем, и то и другое относится к каждому из нас... Господа! Мы хорошо начали. Давайте постараемся так же хорошо дойти до намеченной цели. Признаюсь, я верю, но... не очень в успех Петракова. Одному посильно ли? Нас вон сколько, за нами стоят серьезные разработчики на материке, тем не менее мы оказались в тупике. Но нельзя сбрасывать со счета энциклопедические знания Петракова, его заслуги перед наукой. Мнение Петракова в ученом мире имеет большой вес, а это не случайно. Так что надежда на успех в нашем эксперименте не должна покидать нас. Будем использовать все шансы. Итак, господа, желаю успеха.

Жак, выдвигаясь из-за стола, опять загремел стулом. Поздравления Гровса испортили настроение. Значит, желание в самое ближайшее время побывать в горном ресторане, встретиться с Лейдой, условиться о совместной жизни после этого городка — все в прах. Было бы из-за чего! Он не верил в успех Петракова. Никому в научном Центре не удалось довести ни один эксперимент до желаемого результата. Не случайно это. Ошибки, истоки непредвиденных осложнений надо искать не здесь, а в самом зародыше, у теоретиков. Высказал как-то эту мысль Гровсу, но тот рассвирепел, прервал разговор. Никаких ошибок нет у теоретиков, никаких! Гровс так рьяно защищал своих друзей теоретиков, что усомнился в искренности руководителя. Видимо, и Гровса тревожил подобный вывод. Он не мог допустить, чтобы сомнение дало ростки среди научных сотрудников в городке под куполом, поэтому чуть ли не с испугом отнесся к откровенности Жака. Пресек разговор и дал понять: ни с кем в городке не делиться этой мыслью. Жак после этого прикусил язык.