Древности Константинополя: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Рис. 11. Рельеф из Студийского монастыря в Оттоманском музее

Но куда же девались, спрашиваешь себя невольно, все здания обширного монастыря? «И было это прекрасное место, – говорит биограф Св. Феодора о Студийской обители, – подобно тогда цветущему саду, где воспитывались растения разумные, несущие плоды всякого познания; и питомцы этого вертограда изучали и словесные науки, занимались грамматикою, философией и научением отеческих мыслей». Из них выходили умные писцы и певцы, авторы песнопений, стихотворцы и отличные чтецы. Равно, занимались они и почти всеми ремёслами; были свои в монастыре ткачи и портные, сапожники и палаточники, художники и архитекторы, рабочие, сплетавшие корзины, и мастера в разных художественных производствах, литейщики и железники. Многочисленные ямбы Феодора Студита, – который если и грешил, то виршами, написанные им к эконому, канонарху, таксиарху, келларию, инспекторам, повару, портным, сапожникам и пр. и пр., – сами по себе очень скучны, но говорят о богатстве учреждения. Где же следы всех церквей, обступивших кругом их главу – монастырь Студийский – и тянувшихся до самых стен?

Рис. 13. Рельеф из Студийского монастыря в Оттоманском музее

Русский Археологический Институт в Константинополе произвел в Имрахор любопытные раскопки в 1909 году: их результатом были, помимо обследования самого храма и развалин монастыря, три замечательные рельефные плиты древнехристианской эпохи (рис. 10, 11 и 12). Плиты были найдены на позднейшем, открытом в подполье храма, склепе для хранения костей братии, и служили для поперечного перекрытия склепа, при чем изваянные на них рельефы были обернуты вниз и сравнительно хорошо сохранились, хотя самые плиты исполнены из белого известняка. Одна из этих плит представляет Спасителя на троне, с раскрытым Евангелием в левой руке, среди предстоящих Ему верховных апостолов Петра и Павла (последнего недостаёт). Сбоку от группы стоит дерево, наподобие кипариса, но с листвою из купы аканоов; за деревом завеса, указывающая на отсутствующую колоннаду портика или палат. Если бы на Евангелие читалось какое-либо изречение Спасителя или место Евангелия, представленная тема могла бы быть определена яснее, как например «вручение закона», но из-за недостатка такого указания она должна быть отнесена к роду схематических сокращений древнехристианской темы представления Спасителя с апостолами; вряд ли возможно переносить самую тему в разряд изображений «Славы Господней», «Величия Господа», и т.п. и объяснять древо «райским», тогда как оно заступает место обычной палестинской пальмы, и завесу считать символическим образом небесного Рая. Особо любопытен юный безбородый лик Спасителя, обрамлённый длинными волосами, с рядом завитков по краю, и остроконечные, восточные башмаки (ср. пиксиду в Градо, VI века, на изображении Богоматери). Правая рука Спасителя, как бы выдвигаемая из-за пазухи гиматия, отвечает более ораторскому движению и перенесена в рельеф из образа Спасителя, стоя произносящего слово, но она особым оборотом как бы прижимается к груди и потому не отвечает теме «вручения закона», но иному слову. Чрезвычайно характерен и своеобразен плоский рельеф изображения, с мелочными, омертвелыми складками: похожи на своего рода насечку. Орнаментика дополняет эти характерные черты, указывая на сирийский оригинал, особенно в толстых побегах лозы, тяжёлых фигурах голубей, массивных аканеах. Второй рельеф представляет «Вход в Иерусалим», тоже лишившийся правой стороны городских ворот, от которых сохранилась боковая башня, и третий – группу апостолов, безбородых, присутствующих стоя при каком-либо чуде Спасителя. Все три плиты принадлежали, вероятно, древнехристианскому саркофагу (на что указывает акротирий третьего рельефа) и по своему стилю должны были быть исполнены не позже конца VI века для надгробия в окрестностях Студийского монастыря.

Но если пропала вся жизнь этого чудного уголка, то опустел и кажется руиной также и сам Семибашенный замок: посетитель ничего не вынесет из зрелища его громадного внутреннего двора, где под горами мусора скрыты памятники греческого Киклобиона, а в западной стене ещё можно видеть тройные триумфальные ворота, фланкированные мраморными богинями и известными под знаменитым именем «Золотых ворот», хотя и доселе недоказанным. Внешние ворота заложены наглухо, и по деревянным доскам их забора намалёваны воинственные эмблемы; но и доселе видны ещё по бокам колонны с прекрасными капителями. В 1798 году известный путешественник по Востоку Пукевилль делил здесь скучное заключение с французским консулом, посаженный в Семибашенный замок по случаю успехов Франции в Египте, и описал «Золотые ворота» со всею их обстановкою. И тогда уже какой-то ага, начальник замка, устроил в середине памятника цистерну, а на верху башни – кофейню. С тех пор место глохло более и более, не оживленное, как прежде, толпою заключённых и ежедневными казнями; но подозрительные турки, веря преданию, что чрез эти ворота войдёт будущий восстановитель христианской империи, наглухо заделали снаружи и закрыли полою стеною самые ворота изнутри.

Но какой чудный вид представляется на эти Золотые ворота и сухопутные стены Константинополя, если, пройдя под аркою железной дороги, выйдешь из города и, взобравшись на руину оград, окаймлявших глубокие рвы перед стеной, оглянешь разом и стены и окрестности города, – эти уходящие вдаль долины, разбегающиеся холмы, покрытые рощами кипарисов, и чудную кайму моря! При первом впечатлении – а оно сильнее и живее последующих – даже забываешь совсем о древности стен, о том, что Феодосий II в 413 году окончил их постройку, что перед этими стенами совершалась судьба Византии и окружавших её народов, что здесь разбивали свои станы крестоносцы, что стены эти – важнейший памятник Византии, – наслаждаешься только их величием, их строгою красотою удивительными перспективами уходящих вдаль гигантских башен. Всё – и практическая потребность в монументальных оградах города, и причудливая неровность места, и счастливый выбор пунктов, – всё содействует здесь, прежде всего, художественному эффекту. И если бы эту эффектность византийского памятника требовалось объяснить себе, то сравнение этих стен с Колизеем показало бы, что и здесь имеем дело с произведением ещё античного духа и греко-римского искусства. Эти стены столько же делали столицу Римской империи неприступною, сколько и поражали взоры варваров. Ничего подобного этим стенам не найдём ни в Италии, ни в самом Риме, – и разве только колоссальные пилоны египетских храмов, тоже рассчитанные на декоративный эффект, могут с ними равняться. Более 60 метров в ширину занимает эта ограда, кроме широкого шоссе, проложенного и так отлично сохранившееся, что оно и доселе служит местом обычных воскресных прогулок для жителей предместья. Глубокий ров, наполнявшийся некогда водою, окаймлён двумя крылами – каменною кладкою; за ним, после широкой полосы земли, наружная стена с башнями; за нею вновь междустенное пространство или перивол и вторая, более высокая стена с башнями, более массивными, снабженная некогда изнутри города каменными лестницами. Самое любопытное в этой конструкции – это замечательный, умный, тонкий расчет в создании всякого рода препятствий для осаждающих. Мы не знаем, где именно проходили первые стены Константинополя, построенные Константином и разрушенные землетрясением: их пояс был уже и обходил, по-видимому, лишь две трети позднейшего города. Энергичным усилиям одного префекта столица была обязана этою громадною бронею: землетрясения валили эти стены, их разбивали варвары, но они оставались неприступны. В них издревле был только один слабый пункт – в северо-западном углу, где стена поворачивала направо, вниз, к Золотому Рогу. Воитель Востока Ираклий, покидая часто столицу, обложенную варварами, вывел от этого угла новую стену, обведя её кругом Влахернского предместья; другой воин – император Лев Армянин выставил впереди этой ограды новую на сто метров, и казалось – больше ничего придумать было нельзя для укрепления столицы. Но слабый пункт оставался, потому что его делали таким условия местности. Через него проник, – правда, не без измены, – Юстиниан Ринотмет (урезанный), и через него прошли после в город отряды Магомета II. Так много значит выбор места для крепости самой ограды. Войдём в первые ворота, по правую сторону Семибашенного замка. По обе стороны моста на арках, к ним ведущего, разместились здесь, в тени густых дерев, две кофейни; войдя в ворота, нам надо повернуть по улице, проложенной между холмов, и лезть в гору. Если и теперь здесь так тесно, что с трудом проходит стадо овец и домики лепятся один над другим, то каково было ворвавшемуся отряду во время процветания города! Части города ближайшие к стенам включали в себя лагеря и казармы; войска, бившиеся на стенах, отстаивали прежде всего своё имущество, своих жён и детей.

Как красивы стены и башни, если идёшь после полудня от Семибашенных ворот вверх, на север, имея стену по правой стороне! Ярко освещена южная сторона четырёхугольных башен; они отбрасывают от себя глубокую тень на соседнюю стену. Местами тёсанные на диво блоки блестят золотистым отблеском или приняли глубокие ван-диковские тона. Башня треснула сверху донизу, быть может, во время землетрясений V века; излучистая линия трещины, с течением веков, расширилась, но башня стоит крепко. Местами стены поросли богатой растительностью, и в мусоре руин растут громадные деревья, охватившие тёмною листвою и башню, и стены, и крылья рва, в котором разведены огороды. Часть стен от Семибашенного замка до Селиврийских ворот отлично сохранилась: надписи называют башни Иоанна Палеолога, Константина Багрянородного, Мануила Вриенния. Кипарисовые рощи в левой стороне от дороги выросли над колоссальными кладбищами армян, греков и мусульман. Далее – ворота Селиврийские, с двумя изящными, даже в своём полуразрушенном виде башнями, из-за которых видны кипарисы и стройный минарет. За этими воротами, на четверть часа ходьбы, есть древняя церковь во имя Св. Андрея (мученика при императоре Константине Копрониме), теперь мечеть Ходжи-Мустафа-паша.

На углах улиц поставлены колонны, капители. Маленькая, но стройная церковь напоминает Московский Чудов монастырь; колонны из зелёного мрамора, с прелестными капителями. Во дворе резной киоск полускрывает одну из оригинальных древностей Стамбула: древний, совершенно иссохший ствол кипариса с висящую на нём железною цепью. Рассказывают, что прежде, в доброе старое время чудес, эта цепь выдавала суду должников, лживо отрицавших долг. Стоило привести должника под цепь – и если она поднималась, то значит он уплатил, а если опускалась, то остаётся должен. Легенда ничего не говорит о том, как поднималась цепь, оставаясь неподвижной. Очевидно, легенда эта основана на простом недоразумении мусульман, нашедших эту цепь на дереве и знавших лишь, что самая церковь находилась в местности, носившей в древности имя Кенролофа и образующей род хребта с двумя покатостями (к морскому берегу и внутрь, к долине речки – древнего Лика). Чрезвычайно трудная задача обойти все мечети и отыскать в них или самые памятники древности, или места древних церквей. Эта задача оказалась не по силам даже исследователям.

Городские стены. Ворота Мевлеви-Капу

Мечеть Кахрие-Джами. Мозаики наружного притвора. Рождество Христово

Прямой путь отсюда ведёт, кстати, к следующим воротам, Мевлане-Капу, – древние Меландийские ворота, названные так потому, что дорога через них вела в деревню этого имени. Башни ворот и стены кругом сильно пострадали во время осады турками. Дальше идешь к воротам Пушечным или Топ-Капу, находящиеся на расстоянии четверти часа ходьбы, и здесь память о знаменитой последней осаде ещё живее охватывает вас, – разрушение всё яснее говорит вам о падении Византии. Знаменитые ворота Топ-Капу названы так потому, что Магомет II громил их из громадной пушки, специально отлитой одним ренегатом, и известны тем, что около них, по свидетельству византийских хроникёров, пал, сражаясь впереди устоявшего до конца отряда, последний византийский император. Ворота представляют крайне разрушенный вид. Но это разрушение так свежо, как-будто оно случилось всего лишь несколько лет тому назад, а не четыре столетия; между тем, руины на север от ворот поросли уже громадными деревьями. Если смотреть на стены с внешней стороны, всюду видишь глубокие бреши, а местами стена совсем перерезана и сбита до основания.

Мы остановились у знаменитых исторических ворот Топ-Капу. Войдём внутрь этих ворот. Пыльная улица идёт там, совсем укрытая высокой стеною – вторым поясом, который отлично сохранился, хотя его башни до половины сбиты. Стоя в тени у стены, видишь в обе стороны чудную перспективу этой улицы, на несколько вёрст расходящейся по обе стороны вниз. Ворота Топ-Капу стоят на самом высоком пункте константинопольских стен и служили главной мишенью для орудий Магомета. В древности ворота именовались по церкви св. Романа, основанной, по преданию, ещё императрицей Еленой. От этой церкви и многих других, здесь бывших, нет и следов, но в новой греческой церкви св. Николая, у ворот, можно видеть множество остатков византийской и даже древнехристианской эпохи. Не любопытно ли, что окрест ворот доселе держится ещё население почти исключительно греко-армянское и, кроме греческой церкви, есть и армянская, тоже во имя св. Николая? И чем иным объяснить, кроме преданий, то, что христианское население – а в Стамбуле, следовательно, и торговое – продолжает жить здесь, отрезанное от центра своей деятельности? Правда. К воротам Топ-Капу шла раньше конно-железная дорога, но избави Бог было летом предпринимать по ней поездку через весь Стамбул! По узенькой, бесконечно длинной улице, обставленной жёлтыми, коричневыми и кроваво-красного цвета бараками, на двух чахлых лошадёнках тащилась эта конка от моста Галаты до ворот два часа, т.е. ровно столько, чтобы если и не свариться совсем от жары то, во всяком случае, окончательно потерять интерес к поездке по причине отчаянной духоты карет. Безотрадные виды кварталов прежних янычар нагонят на вас такую же скуку, как и полинялые лохмотья, выставленные под громким именем «Музея янычар» на Ипподроме. Зато, вылезя перед воротами из кареты и разглядев картину, расстилающуюся направо от вас, вы можете воочию убедиться, почему о Стамбуле можно и доселе говорить, как о становище большой орды. Обширные поёмные луга – чаир сходят вниз по реке; за нею подымаются бесконечные, но крайне жалкого вида, новые огороды. И всюду в окрестности, на несколько вёрст, грязные бараки и такие же палатки укрывают густое население цыган, выбравших самое грязное и болотистое место. Рои мальчишек и девочек, как насекомые, обсыпают вас со всех сторон, прося милостыни, когда вздумаешь взойти на стены, на полдороги между Топ-Капу и Адрианопольскими воротами. Стены здесь, с внешней стороны почти совсем сравнены с землею и имеют вид небольших мусорных холмов, идущих в линию. Вот, однако, и Адрианопольские ворота, важнейшие после «Золотых»: через них направлялись все сообщения со странами Балканского полуострова, движение торговое и стратегическое. Узкая, но мощёная дорога вела к ним от центра города, – так называемая «средняя» или главная улица, и шла к Адрианополю и далее к берегу Дуная. И теперь эти ворота оживлены более остальных: отряды навьюченных ослов и стада баранов, стеснившихся в проходе, живо напомнили нам Рим и ворота св. Севастьяна, выходящие на Аппиеву дорогу. Это сходство усиливается ещё тем, что и здесь, по обоим сторонам дороги и под стенами, тянутся обширные кладбища.

Pис. 13. Мечеть Кахрие-Джами, бывший монастырь

Pиc. 14. Мечеть Кахрие-Джами. Мозаика наружного притвора

Разница та, что здесь на этих кладбищах хоронят и доселе, хотя и очень переполнено кругом всё место. Тысячи мраморных и раскрашенных столбов с чалмами видны повсюду в густой зелени кипарисов; видно, есть и охрана и забота. Эти памятники мёртвых смотрятся свежее, веселее тех жилых домов, которые в самом унылом беспорядке разбросаны внутри города: тот, кто полагал бы руководствоваться здесь планом разыскивать улицы и держаться определённого направления, ничего бы не нашёл в этой части Стамбула.

В этой глуши, кроме деревянных построек, есть только наскоро собранные из камней и мусора хижины. Справа от ворот стоит большая мечеть Мири-Мах, построенная на месте древней церкви во имя св. Георгия. Поднявшись от неё налево, к стенам, на которых различаются здесь даже каменные внутренние лестницы, выходишь на большое пустынное плоскогорье с чудным видом на город. Под холмом ютится здесь древний монастырь «Спаса в Хоре», ныне мечеть Кахрие-Джами, один из первых после Софии памятников Константинополя. Недавно ещё почти совсем неизвестная, с трудом находимая в этом глухом углу, древняя церковь теперь посещается почти всеми туристами. Бедная снаружи, закрытая почти отовсюду, помещённая в безлюдном и нищенском квартале, церковь эта сохранила открытыми свои древние мозаики, не только единственный памятник этого рода в Константинополе, но мало имеющий себе равного и на всём христианском Востоке. Мозаики эти отлично сохранились и по красоте своей давно уже вызывали варварские попытки разных любителей-французов и англичан купить их для Лувра или Британского музея. Монастырь «Хора», т.е. «загородный», построен был ещё в VII столетии, но мозаичная роспись его относится частью к XI–XII вв., а окончательная его отделка – к началу XIV века, при Феодоре Метохите, известном учёном, астрономе и государственном деятеле. Весьма оригинальное и характерное обстоятельство спасло часть мозаик от штукатурки. Средний неф, крытый куполом, отделён глухой стеной от обоих нартексов или продольных папертей, как и от бокового южного предела, и связан с ними только двумя дверьми. Мусульмане поэтому нашли, что, закрыв штукатуркою две мозаики среднего нефа, сбив в нём лики на скульптурах и проделав узкую лазейку в мечеть сбоку, они сделали всё, что нужно, и на этот раз пожалели штукатурки. Таким образом уцелели почти все мозаики (все они изданы в фототипическом атласе Русским Археологическим Институтом в Константинополе в 1906 г., при XI томе Известий) обоих нартексов и фрески в приделе. Прямо против входа, над дверью, большая фигура Спаса с Евангелием представляет нам византийский подлинник киевских и сицилийских изображений: белокурые волосы золотистого тона или цвета льна струятся по сторонам головы, округлая борода и величавый, строгий тип лика – всё отличает древность этого изображения.

Мечеть Кахрие-Джами. Мозаики наружного притвора Бегство в Египет.

Мечеть Кахрие-Джами. Мозаики наружного притвора

Рис. 15. Мечеть Кахрие-Джами. Мозаики наружного притвора

По сторонам, в купольных сводах и люнетах, на арках и под ними – серия мозаических изображений из Протоевангелия. Легендарное направление духовной литературы христианского Востока в VII–X веках повело к оригинальной обработке благочестивых, хотя часто апокрифических сказаний и преданий. Век Македонской династии и Комнинов, в лице замечательных женщин этой эпохи, принёс с собою особенно оживлённое почитание Богородицы, обставив окончательно обрядовую и легендарную его стороны и передав их Западу. Иконопись широко пользовалась этими сказаниями и мистическими дополнениями к Евангелию и вносила новое, богатое содержание в христианское искусство. Нартексы монастыря Спасова посвящены: первый – жизни Спасителя, второй, внутренний – жизни Марии. В первом замечательны своею чудною сохранностью несколько картин. Сцена Рождества Христова, написанная по церковной песне: «Слава в вышних Богу и на земле мир, в человецех благоволение», – наивно передаёт во всей обстановке скромное рождение Спасителя мира, окруженного бедными пастухами, – эту заветную мысль древнего христианства, сохраненную Византией. В стороне от яслей дремлет Иосиф, пластически изображая собою и наступившую ночь, и мир на земле. Другая картина представляет путешествие в Вифлеем. Среди дороги, в глухом каменистом овраге Мария, почувствовав, что наступило ей время родить, обращается к Иосифу, прося снять её с мула. Ещё оригинальнее, но с той же основной идеей, представлена апокрифическая сцена записи Иосифа и Марии во время объявленной народной переписи. В портик богатого дворца, на курульном кресле, восседает в пурпурном облачении префект, окружённый воинами. Писец или секретарь записывает в свитке показания, отобранные от Иосифа и Марии, явившихся в сопровождении толпы народа. Их униженное положение, робость Девы, стоящей однако, впереди и отвечающей за Иосифа, вызывает сочувствие только у воина, который, преклонившись перед нею, кладёт руку себе на грудь… Пессимизм времени находил мало добрых людей на свете, и этот воин – наверное будущий сотник Лонгин, раскаявшийся в своей жестокости при распятии Христа. И много таких, наивно переданных, но освященных высокою мыслью подробностей рисует нам детство Христа, изображенное здесь в мозаиках или в иллюстрациях рукописей. Так мало мы знаем византийское искусство, когда считаем его исключительным выражением деревянной церемониальности и бессодержательной помпы! Как раз наоборот: именно в самое неблагоприятное, позднее время в этом искусстве господствует какая-то болезненная сентиментальность, и оно не довольствуется даже Евангелием, когда дело идёт об идее, его питающей и выраженной Христом в призыве нищих духом, кротких, плачущих и гонимых за правду. Лёгкий, светлый тон мозаик внешнего нартекса близок к фресковой живописи и придаёт им особый характер. Напротив, тон мозаик внутреннего нартекса – сочный и густой, с преобладанием лиловых колеров, пурпурных одежд и синего или золотого фона. Лиственные орнаменты лучшего византийского стиля окаймляют десятки сцен, в которых роскошная обстановка гармонирует с импозантностью общего впечатления. Здесь рассказана жизнь Девы, а в куполах колоссальные образа пророков, Её предвозвестивших, и мудрецов, о Ней гадавших, служат торжественной обстановкой Марии, этому прообразу Церкви, утверждённой на земле. Большие мозаические изображения Иисуса Христа с предстоящею Мариею и апостолов Петра и Павла находятся по сторонам входных дверей, над которыми перед Спасителем изображен и сам патриций Феодор Метохит, в зелёном шелковом опашне и шелковом же тюрбане. Кроме обезображенных изображений Христа и Богородицы, в главной церкви сохранилась только облицовка стен из дорогих мраморов.