У меня тут не так интересно, как в нью-йоркском мусорном баке. Соотечественника, к примеру, пока не находил. Но — заглядываю.
Прошедшей зимой избыток золы в усадьбе не сильно бросался в глаза: шло много новосёлов, их надо было мыть, всё их — стирать. Щёлок расходился довольно быстро.
К весне «помойная» деятельность начала стихать. «Отопительный сезон» тоже закончился — остановились домовые печи. Конечно, мыться и стираться людям всё равно надо. Но у многих за зиму достаточно золы собралось, летние печи работают. Мой «индустриальный мусор» стал никому не нужен.
К концу лета возле всех моих печей образовались кучи этого продукта. Я, случайно, в одну такую кучу влез, сильно перемазался, послушал насмешки моих «мужей добрых», обиделся… Ну грязно же!
И запустил я производства поташа.
Ме-е-едленно.
В Пердуновке заработал поташный завод.
Снова — современники меня не поймут. Многие и слова-то такого не знают. Поэтому просто поверьте: поташ — рацухизма мирового масштаба!
Тут нужно делать морду шведского посла из «Иван Васильевич меняет профессию» и произносить с восторгом:
— О! Кемска волость! О! Поташ!
О крайней пользе и всемирной ценности этого продукта — я в курсе, поэтому делаем серьёзно. Не морду, конечно, а производство.
Прежде всего — радуемся. Если вас не прёт от рацухерачества — не ввязывайтесь в это дело. Рацухеризация — очень радостное занятие. Веселит дух и горячит кровь. Конечно, когда для этого всё есть.
Например, есть Гончаровка. Где уже стоят избы и амбары, течёт вода, живут люди… Назовём это — «инфраструктура».
Есть место для моей очередной рацухи. Кстати, то самое, где я когда-то перед Прокуем плясал и загадочно пел:
Вот и сюда конкретно — «нетак» пришёл. В моём лице. С ошалевшем Фрицем на прицепе:
— Фриц, будем строить здесь.
— Вас?!
— Нет. Строить будем не нас, а… поташное производство.
— О! Поташ!
Всё-таки, на восторженную иноземную морду пришлось посмотреть. Что характерно, предложений типа:
— А может — кабак? Или — церковку какую?
не поступало.
На слово «поташ» нынешние немцы реагируют… как кошки на валерьянку. Сразу пытаются лизнуть и потереться.
Собственно, и само название от немецких слов «потт» — горшок и «аш» — зола.
В 14 веке поташ станет «стратегическим сырьём» — немецкие суконщики будут «кушать» его тысячами бочек. Поташный склад под Бременом станет «особо важным достоянием» Ганзы. Один Гданьск в 15 веке будет продавать 6–7 тысяч бочек поташа и 24–26 тысяч бочек сырой золы. В следующем веке амстердамские мыловары потребуют в год 24 тыс. бочек поташа, красильные предприятия в Утрехте и Гельдерне — 12 тыс. бочек.
Слово — немецкое, а продукт — наш. Столетиями — одна из главных статей российского экспорта. Ещё в 14 веке Новгород будет продавать немцам «меха, воск, жемчуг и золу». Типа: в одну цену. Просто золу! На экспорт, за тысячи вёрст, тысячами бочек… Весь Ганзейский союз слюной аж захлёбывается.
Ганзы ещё нет, но Фриц уже облизывается как кот на сметану. Или — как немец на поташ.
В 16 веке Московская Русь так втянулась в это… всемирное поташнивание, что появились специалисты. «Поливачи» профессионально поливали горевшие поленья «сиропом» от промытой золы до получения кристаллической массы. Занятие требовало особых умения и опыта, крестьянских детей отдавали в ученики к поливачам ещё подростками.
По Мордовии бродили боярские передвижные поташные заводы — майданы, выжигая огромные лесные массивы. Россия довела экспорт товара до 2.5–3 тыс. т. в год, вышла на первое место в мире. Тут Петр Великий сообразил: можно ж и у себя применить. И установил монополию: «Нигде никому отнюдь поташа не делать и никому не продавать под страхом ссылки в вечную каторжную работу».
Знаменитые лесоохранительные законы Петра основаны, в значительной мере, именно на необходимости сохранения сырьевой базы поташного производства. Монополия была подтверждена и указами Екатерины Великой: «Поташ и смольчуг для бережения лесов, кроме позволенного из Малороссии отпуску, в вольную торговлю не отдавать».