Мастер Мартин-Бочар и его подмастерья: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— В преисподнюю его! В преисподнюю!

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

С исполинской силой оттолкнул он всех, размахнулся для второго удара и уж, без сомнения, прикончил бы бедного хозяина, который, лежа на земле, стонал и задыхался, но вдруг, смертельно бледная от испуга, в дверях мастерской появилась Роза. Конрад, как только увидел ее, остановился с высоко поднятым долотом, будто окаменел, превратился в статую. Потом он отбросил долото, всплеснул руками, скрестил их на груди и, воскликнув голосом, который каждому проник прямо в душу: «О боже праведный, что я сделал!» — выбежал из мастерской. Никто не подумал преследовать его.

Теперь с великим трудом подняли бедного мастера Мартина. Однако оказалось, что долото попало только в толстую мякоть руки и что рану вовсе нельзя назвать опасной. Старика Гольцшуэра, которого мастер Мартин в своем падении увлек за собой, теперь тоже вытащили из-под щепок и, сколько можно было, успокоили детей Марты, которые не переставая кричали и плакали о добром дяде Мартине. А тот был совсем ошеломлен и говорил, что, если только чортов подмастерье не погубил его прекрасную бочку, рана не так уж будет беспокоить его.

Для стариков принесли носилки, — ведь и Гольцшуэр порядочно расшибся при падении. Он ругал ремесло, для которого требуются такие смертоносные орудия, и заклинал Фридриха снова обратиться — и чем скорее, тем лучше — к прекрасному литейному делу, к благородным металлам.

Когда уже глубокий сумрак окутал небо, Фридрих и Рейнхольд, которого сильно ударило обручем и который чувствовал себя совершенно разбитым, оба, недовольные, побрели домой, в город. И вдруг позади какой-то изгороди они услышали тихие стоны и вздохи. Они остановились, а с земли поднялся какой-то высокий человек, в котором они тотчас же узнали Конрада, так что в страхе отпрянули от него.

— Ах, милые товарищи, — жалобно воскликнул Конрад, — Да не пугайтесь вы меня! Вы меня считаете лютым зверем, дьяволом! Ах, я, право, не таков, право, не таков… Я не мог иначе… Я должен был бы пойти вместе с вами и сделать еще раз то же самое, — лишь бы удалось!.. Но нет, нет… всему конец, вы больше не увидите меня!.. Поклонитесь милой Розе, которую я люблю больше всего на свете!.. Скажите ей, что я всю жизнь на груди буду носить ее букет, что я украшу им себя, когда… но, быть может, она еще услышит обо мне. Прощайте, прощайте, милые, добрые мои товарищи!

И с этими словами Конрад, которого невозможно было удержать, исчез в темноте.

Рейнхольд сказал:

— Что-то странное с этим юношей; его поступок мы не можем судить и оценивать обыкновенной меркой. Быть может, потом и откроется эта тайна, что тяготит его грудь.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

Рейнхольд покидает дом мастера Мартина

⠀⠀ ⠀⠀

Как весело было прежде в мастерской мастера Мартина, так уныло стало в ней теперь! Рейнхольд, не в состоянии работать, сидел в своей комнате; Мартин, с перевязкой на раненой руке, все время бранил и проклинал злосчастный случай и злого работника-чужестранца. Роза, даже Марта со своими мальчиками избегали места страшного происшествия, где Фридрих один с немалыми усилиями продолжал трудиться над большой бочкой и где глухо, точно удары дровосека в зимнюю пору в лесу, звучали удары его колотушки.

Скоро глубокая грусть наполнила душу Фридриха, ибо теперь он как будто ясно увидел то, чего давно уже боялся. У него уже не было сомнений в том, что Роза любит Рейнхольда. Мало того, что все знаки внимания, все ее нежные слова уже и раньше относились только к Рейнхольду, — теперь, когда Рейнхольд не мог приходить в мастерскую, было уже совершенно ясно, что Роза тоже не думает выходить и предпочитает сидеть дома, верно, для того, чтобы ухаживать за возлюбленным. В воскресенье, когда все весело устремились на улицу, когда мастер Мартин, почти оправившийся от своей раны, пригласил его итти вместе с ним и Розой на городской луг, он, отказавшись от приглашения, совершенно убитый скорбью и мучительной тоской любви, в одиночестве убежал, из города, к той деревне, на тот холм, где впервые встретился с Рейнхольдом. Он бросился на высокую, пестревшую цветами траву, а когда он подумал о том, что прекрасная звезда надежды, светившая ему в продолжение всего его пути на родину, теперь, уже у цели, погрузилась в глубокий мрак, что все его попытки напоминают безотрадные усилия мечтателя, чьи тоскующие руки тянутся к пустому миражу, слезы хлынули из его глаз, падая на цветы, которые наклоняли свои головки, словно оплакивая жестокое страдание юноши. Фридрих и сам не знал, как это случилось, что глубокие вздохи, вырывавшиеся из стесненной груди его, превратились в слова, в звуки. Он запел такую песню:

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

Нередко случается, что даже самая глубокая скорбь, если только для нее находятся слезы и слова, растворяется в нежно-томительной грусти и даже кроткий луч надежды загорается в душе: Фридрих, когда пропел свою песню, почувствовал себя чудесно подкрепленным и ободренным. Вечерний ветер, темные деревья, которые он призывал в своей песне, шелестели и словно шептали утешительные слова, и, точно сладостные сны о далеком счастье, далекой славе, по мрачному небу протянулись золотые полосы. Фридрих встал и спустился с холма к деревне.

Тут ему почудилось, будто рядом с ним идет Рейнхольд, как тогда, когда он впервые его увидел. Все слова, которые говорил Рейнхольд, снова пришли ему на память. Но когда он вспомнил Рейнхольдов рассказ о двух друзьях-живописцах, вступивших в состязание, с глаз его точно спала пелена. Ведь было совершенно ясно, что Рейнхольд уже раньше видел Розу и полюбил ее. Только эта любовь и влекла его в Нюренберг, в дом мастера Мартина, а говоря о состязании двух художников, он подразумевал не что иное, как их обоих, Рейнхольда и Фридриха, любовь к прекрасной Розе. Фридриху снова слышались слова, сказанные тогда Рейнхольдом: «Честное, без хитрых задних мыслей стремление к одинаковой награде должно соединять истинных друзей, а не разлучать их; в благородных сердцах никогда не найдут себе места мелочная зависть, коварная ненависть».

— Да, — громко воскликнул Фридрих, — да, дорогой друг, я прямо обращусь к тебе, ты сам мне скажешь, вся ли надежда исчезла для меня!

Было уже утро, когда Фридрих постучался в дверь к Рейнхольду. Так как из комнаты не ответили, то он отворил дверь, которая не была заперта, как обычно, и вошел. Но в тот же самый миг он застыл на месте, точно изваяние. Роза в полном блеске своей красоты, всей прелести своей явилась ему, — чудный портрет в человеческий рост стоял перед ним на станке, дивно освещенный лучами утреннего солнца. Брошенная на стол муштабель^[6], мокрые краски на палитре доказывали, что живописец только сейчас оторвался от работы.

— О Роза… Роза… о боже милосердный!.. — вздохнул Фридрих. В эту минуту Рейнхольд, стоявший за ним, похлопал его по плечу и, улыбаясь, спросил:

— Ну что ж, Фридрих, что ты скажешь о портрете?

Фридрих прижал Рейнхольда к своей груди и воскликнул:

— О дивный человек! Высокий художник! Да, теперь мне все ясно! Ты, ты заслужил награду, к которой и я имел дерзость стремиться, жалкий я человек… Ведь что я по сравнению с тобою, что мое искусство по сравнению с твоим? Ах, и у меня тоже разные были замыслы!.. Только не смейся надо мной, милый Рейнхольд!.. Вот, я думал о том, как чудно было бы Из самого чистого серебра вылить прелестный образ Розы, но ведь это — ребяческая затея! А ты!., ты!.. С какою прелестью, во всем сладостном блеске своей красоты улыбается она тебе… ах, Рейнхольд, Рейнхольд, счастливейший ты человек… Да! как ты сказал, так оно на самом деле и случилось! Мы оба состязались, ты победил, ты и должен был победить, но я всей душою твой. Все же я должен покинуть этот дом, покинуть родину. Я не в силах это вынести; я бы погиб, если б пришлось мне снова увидеть Розу. Прости мне это, милый, милый мой, дивный мой друг! Сегодня же, сейчас же бегу отсюда, бегу далеко, далеко, туда, куда повлечет меня тоска моей любви, мое безутешное горе!

С этими словами Фридрих уже хотел уйти из комнаты, но Рейнхольд с силой удержал его и тихо сказал:

— Ты не должен уходить, ибо все может сложиться совсем иначе, чем ты думаешь. Пора мне теперь рассказать тебе все, что я до этого времени скрывал от тебя. Что я не бочар, а живописец, — это теперь ты уже знаешь и, как я надеюсь, можешь понять по портрету, что я по праву причисляю себя не к последним из художников. В ранней юности отправился я в Италию, страну искусств; там удалось мне привлечь к себе внимание великих мастеров, которые живительным огнем питали ту искру, что горела во мне. И так случилось, что вскоре я выдвинулся, что картины мои стали знамениты во всей Италии и что могущественный герцог флорентинский призвал меня к своему двору. В ту пору я ничего и знать не хотел о немецком искусстве и, даже — не видев ваших картин, много толковал о сухости, о плохом рисунке, о грубости ваших Дюреров и Кранахов. Но однажды какой-то торговец картинами принес в герцогскую галлерею Мадонну работы Альбрехта, которая необычайно, до глубины души, поразила меня, так что я совершенно охладел к роскоши итальянских картин и сразу решил вернуться в родную Германию и своими глазами посмотреть те мастерские произведения, к которым я только и стремился теперь. Приехал я сюда, в Нюренберг, а когда увидел Розу, мне показалось, как будто та Мадонна, которая таким чудесным светом озарила мое сердце, живая идет по земле. Со мной случилось то же, что и с тобою, милый Фридрих, — я весь запылал ярким огнем любви. Я видел только Розу, помнил только о ней, все остальное исчезло из моих мыслей, и даже самое искусство только потому имело для меня цену, что я мог сотни и сотни раз все снова рисовать Розу. Я думал с ней сойтись непринужденно, так, как это делается в Италии, но все мои старания оказались напрасны. Не было никакой возможности пристойным образом познакомиться с домом мастера Мартина. Наконец, я уже прямо хотел присвататься к Розе, но тут я услышал, что мастер Мартин решил выдать свою дочь только за искусного бочара. Тогда я принял странное решение изучить в Страсбурге бочарное ремесло и отправиться потом в мастерскую мастера Мартина. Все остальное предоставил я воле неба. Как я исполнил свой замысел — это ты знаешь, но ты еще должен узнать, что мастер Мартин несколько дней тому назад сказал мне, что из меня выйдет искусный бочар и что ему отрадно будет назвать меня своим дорогим зятем, так как он замечает, что я стремлюсь заслужить благосклонность Розы и что я ей нравлюсь.

— Да разве может быть иначе? — с мучительной болью воскликнул Фридрих. — Да, да, Роза будет твоею. Как же мог я, жалкий человек, надеяться на такое счастье?

[6] Муштабель — палочка, о которую живописец опирает руку с кистью при работе.