— Когда ты покончишь со стиркой? — спросил Винсент.
— Завтра. И слава богу. Уже никаких сил нет.
— Ты плохо себя чувствуешь?
— Нет, но теперь это близко, совсем близко. Проклятый ребенок все шевелится во мне.
— Тогда, может быть, ты начнешь мне позировать на той неделе?
— А что надо делать — сидеть и только?
— Конечно. Иногда надо встать или раздеться.
— Ну, тогда совсем хорошо. Ты работаешь, а я получаю денежки.
Она выглянула в окно. На улице шел снег.
— Хотела бы я быть уже дома. Вон какой холод, а у меня только платок. И идти далеко.
— Тебе надо опять сюда завтра утром?
— В шесть часов. Еще затемно.
— Тогда, Син, если хочешь, оставайся здесь. Я буду рад.
— А я тебе не помешаю?
— Нисколько. Кровать у меня широкая.
— Двое в ней улягутся?
— Вполне.
— Значит, я остаюсь.
— Ну и отлично.
— Как хорошо, что ты предложил мне остаться, Винсент.
— Как хорошо, что ты осталась.
Утром Христина заварила — кофе, прибрала постель и подмела мастерскую. Потом она ушла стирать. И тогда мастерская показалась Винсенту совсем пустой.
5
В тот же день к Винсенту опять пришел Терстех. Глаза у него блестели, а щеки раскраснелись от мороза.
— Как идут дела, Винсент?
— Отлично, минхер Терстех. Я тронут, что вы снова заглянули ко мне.
— Не покажешь ли мне что-нибудь интересное? За этим я, собственно, и пришел.
— Да, у меня есть несколько новых вещей. Прощу вас, присядьте.
Терстех покосился на стул, полез в карман за платком, чтобы смахнуть пыль, но в конце концов решил, что это не совсем вежливо, и, скрывая брезгливость, сел. Винсент показал ему три-четыре небольшие акварели. Терстех торопливо взглянул на них, словно пробегая длинное письмо, затем вернулся к первому этюду и стал пристально его рассматривать.
— Дело идет на лад, — сказал он, помолчав. — Акварели, конечно, еще оставляют желать лучшего, они грубоваты, но ты продвигаешься вперед. Ты поскорее должен сделать что-нибудь такое, что я мог бы купить.