Тем временем приехал Гоген.
Он сошел с поезда до рассвета и дожидался утра в маленьком ночном кафе. Хозяин кафе взглянул на него и воскликнул:
— Да вы ж и есть тот самый его приятель! Я сразу признал вас.
— О каком, черт подери, приятеле ты толкуешь?
— Господин Ван Гог показывал мне портрет, который вы прислали. Вы на нем точь-в-точь, как вылитый.
Гоген отправился будить Винсента. Встреча их была шумной и сердечной. Винсент показал Гогену дом, помог ему распаковать чемодан, расспрашивал о парижских новостях. Они без умолку разговаривали несколько часов.
— Собираешься сегодня работать, Гоген?
— Ты что, принимаешь меня за Каролюса-Дюрана? Вот я только-только сошел с поезда, схватил кисть и тут же увековечил прекрасный закат?
— Нет, что ты, я просто так спросил…
— Тогда не задавай дурацких вопросов.
— Я тоже устрою себе сегодня праздник. Пошли, я покажу тебе город.
Он повел Гогена по холму, через раскаленную солнцем площадь Мэрии; скоро они были уже на проезжей дороге, в другом конце городка. Зуавы маршировали взад и вперед по полю перед своими казармами; их красные фески горели на солнце. Винсент повел Гогена через небольшой парк к римскому форуму. Навстречу то и дело попадались арлезианки, вышедшие подышать свежим воздухом. Винсент с восхищением заговорил о том, как они красивы.
— Ну, что ты скажешь об арлезианках, Гоген? — допытывался он.
— Если хочешь знать, я от них не в таком уж восторге.
— Ты не смотри на формы, ты погляди, какой у них цвет кожи. Полюбуйся, какой колорит придало им солнце.
— А как тут насчет борделей, Винсент?
— Ах, нет ничего приличного — только пятифранковые заведения для зуавов.
Они вернулись домой и принялись обсуждать распорядок жизни. В кухне они прибили к стене ящик и положили в него половину наличных денег — столько-то на табак, столько-то на непредвиденные расходы, столько-то на квартиру. На крышку был положен лист бумаги и карандаш — записывать каждый франк, который берется из ящика. В другой ящик они положили остальные деньги, на еду, разделив их на четыре части — на неделю каждая.
— Ты ведь хороший повар — правда, Гоген?
— Превосходный! Научился, когда плавал в море.
— Ну тогда ты и будешь стряпать. Но сегодня по случаю твоего приезда я сварю суп сам.
Когда вечером Винсент подал суп, Гоген не смог его есть.
— Но понимаю, как это ты умудрился сварить такую адскую бурду. Сказать по правде, это похоже на ту мешанину красок, которая у тебя на картинах.
— А что тебе не нравится на моих картинах?
— Дорогой мой, ты все еще барахтаешься в волнах неоимпрессионизма. Лучше бы тебе бросить этот метод. Он не отвечает твоей натуре.
Винсент резко отодвинул тарелку.
— И у тебя хватает смелости судить так с первого взгляда? Да ты, я вижу, заправский критик!
— А ты посмотри сам. Ведь не слепой же ты, правда? Эти бешеные желтые цвета, например, они же совершенно беспорядочны.
Винсент взглянул на свои панно.
— И это все, что ты можешь сказать о моих подсолнухах?