В продаже имеется родина: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Зато не было отбоя от центральных районов. В конце концов, они были даже вынуждены объявление вывесить:

Один прорвался из Останкина и все нажимал на соседство Шереметевского дворца.

— Ты, может, еще в том дворце родился? — крутил пальцем у виска Там-Там. — Да ты погляди сначала, какие на дворцы расценки!

И совал ему под нос прейскурант на винно-водочную тару. Но не успевал останкинский житель ознакомиться с предложенными расценками, его уже оттирал следующий.

— Зачем вы мне здесь нечестно делаете?! — спрашивал следующий обычно у Там-Тама.

— А СССР — тюрьма народов? — уточнял Там-Там.

— Тюрьма, — признавался чистосердечно вошедший.

— Так поищи такую тюрьму, где тебе сделают честно!..

Как-то обнаружили они конкурента. Феликс шел как раз. Видит, сидит у магазина полный мужчина средних лет, в летной куртке, фетровых бурках, с точильным станком, на станке плакат: «Точу ножи, электробритвы починяю, родину продаю-покупаю!» Феликс как дал ему сразу с носка, все причиндалы перекувырнул, пригнул сапогами на толстую грудь. Топчет его, рвет ногтями щеки и кричит:

— Еще раз, свинина, здесь увижу, так в землю закопаю живьем!

Ничего, больше этого, в бурках, не видали. Не пришлось закапывать.

За товаром, по условию Ивана Ивановича, самосвалы колоннами к концу недели приходили. По большей части с ненашими, нездешними номерами. И грузчики, похоже, были на них не из наших. Так как лопотали не по-нашему. Держались ненаши грузчики тоже особняком. Бывало, станут особняком и меж собой по-своему «дыр-дыр-дыр!». Случалось, угощали наших охотно сигаретами или шоколадом. Говорили: у вас здесь трудности, мы их вполне понимаем, потому и помогаем изо всех сил. Ну, и наши грузчики сперва подачки с радостью брали. А потом видят: они сигареты эти ихние и шоколад с такой же охотой нашим собакам расшвыривают. И брать перестали, наотрез отказывались. Ну а наши собаки, те ничем не брезговали, брали, что попало, и шоколадом, и сигаретами, и ихней водкой. Смотришь, какая-нибудь наша собака к вечеру уже до посинения нажралась, с ихней сигареткой в клыках под кустом валяется, ноги раскорячила, вся растелешилась — один стыд, а также срам. Ненаши грузчики, увидев это, сразу и пальцами на лежащую показывают.

— У, лярва! — пнет такую пьяную собаку с досадой Феликс. А та рыгнет в ответ с гордостью, вполне понятной.

— Я те не лярва! У меня имя собственное есть! Жучка я!

Одна такая Жучка, недоглядели, прибилась в конце концов к ним. И сколько ни гнали, ни били ее по спине (то палкой, то просто совковой лопатой) — от наших к ненашим не пошла. Хотя, сучка, с руки у них питалась.

— Ты предатель народных интересов! — бежал за ней с совковой лопатой Феликс, если обнаруживал подобную картину с похмелья. А Иван Иванович — коли наезжал к тому моменту — стоял себе на дворе, расставив слоновьи ноги. И, подозвав, гладил по голове вздрагивающего Феликса:

— Да не нервничай ты так, Феликс Наумович. Как сказано в Писании? Там сказано: праведников постигает участь нечестивых, а нечестивые получают то, что заслужили праведники. И это суета! Потому нет лучшего для человека под солнцем, как есть, пить и веселиться!.. Так сказал Экклезиаст. А я по-другому говорю: не все ли равно, из каких рук сытно питаться? Главное в жизни, ребята, диктует поджелудочная железа!

И так часто им это Иван Иванович повторял, что они, в конечном счете потеряли в его слова всякую веру.

— Вы передергиваете Писание! — пробовал уже возражать ему Там-Там. — И про нашу с вами жизнь там совсем другое сказано. Все мы как псы, Иван Иванович, так как постоянно возвращаемся на свою блевотину.

— Вот это про нас! — удостоверял сказанное Феликс.

Нет, Там-Там не потерял способности шевелить мозгами. И теперь он, хоть и с усилием, нередко что-нибудь даже про народ подумывал. «А может, так далеко с ним зашло, что не только у нас с Иван Иванычем, но и у всего народа эта железа подлежит удалению?» — закрадывалась пугающая мысль в его тяжелую с утра голову.

Однако такого удаления не понадобилось: в начале зимы исчезли все девять пудов Ивана Ивановича. Пал первый, еще чистый снег, и они брели, потерянные, по сугробам, к бывшей Красной, а теперь Белой площади. (Феликс шагал с Там-Тамом, а в отдалении, но не отставая от них, трусила Жучка.) Вокруг здания бывшего Моссовета сосредоточивалась толпа с топорами, с газовыми ключами, в фуфайках. Напротив башенным краном стаскивали с коня Юрия Долгорукого. «Что они творят?» — удивился Феликс. «Демонтируем остатки ошибочного государства!» — ответствовал ему интеллигентного вида человек, в очках, в светлом кашне хорошей шотландской шерсти и в грубых рукавицах (он тут, верно, исполнял роль прораба). Они побежали от прораба, но он успел им гневно выкрикнуть вслед: «Да здравствует демократия!» И наподдал пинком в зад улепетывающую Жучку. А через улицу вторая толпа с топорами и криком «ура!» демонтировала штурмом здание. К моменту, когда они приблизились, здание было полностью демонтировано и той же толпой взято под охрану. На флагштоке, из руин, торчал новый флаг. Под флагом гигант в фуфайке, с растрепавшейся бородой прибивал к стене какую-то табличку. Это, видно, был командир здешней сотни, и восторженный Феликс тотчас пожелал вступить в ряды его повстанческого отряда.

— Да уж не еврей ли ты? — заподозрил гигант нечистое, поймал мощной рукой Феликса за голову, привлек к груди, а другой проворно замерил ему нос плотницким метром. Судя по гулу в толпе, нос у Феликса оказался нестандартный.

— Сам! Сам еврей! — помня смутно уроки Там-Тама, по-своему обиделся за нацию Феликс, гигант же набрал воздуха в легкие и приготовился было прокричать в толпу с насмешкой: «А может, я крещеный!» Но Феликс ему не дал, ударил головою в пах. И пока гигант с воем обрушивался на свой отряд, юркий Феликс выскользнул из-под топоров и ускакал верхом на Жучке.

Жучка единым духом вынесла его к Кремлю. Пролетая мимо бывшего Госплана (ныне Биржа Соцтруда), Жучка и Феликс чудом не пали смертью храбрых. В этом месте одна стенка билась с другою стенкой. Одна стенка, в приличных пальто, протестуя, пыталась поджечь спичками чучело — в ветхом френче, в выцветшем картузе и с мочалкой, изображающей не то бороденку, не то усики. Другая стенка, также в приличных пальто (с криком: его не вынесли, это воскресение из мертвых!), стремилась этим чучелом в своих интересах овладеть. Совместными усилиями они быстро разодрали чучело на две части; чучело предсмертно, благим матом заорало, однако не успело вывернуться и распалось в мелкий серый прах: лишь туча едкой пыли взвилась победно над толпой. Тотчас начался всенародный чох, причем чихали наперегонки обе стенки, тысячами заходились так, что многие от одного чоха и падали, тогда только увидев падающие тела, здоровенный молодец в форменной шинели вдруг радости заплакал и с протяжным и сладостным стоном: «А вот вам и наступила эра отрезвления!» — принялся молотить дубинкой по головам как направо, так и налево.

Как потом говорили, первый взмах дубинкой все и восприняли в качестве главного, окончательного сигнала.

Вдоль кремлевской стены, но поспевая, бегали еще какие-то люди с гробами. Одни гробы они раскапывали, другие в освободившиеся ямки закапывали. Затем поступала внезапно новая партия, тогда пристраивали поспешно ее, опять и опять разрывая свежие могилки. Поодаль группа иностранных бизнесменов в спортивных трико, преодолев восемь тысяч километров бездорожья, неторопливо праздновала благополучное прибытие в Москву. Здоровые, розовощекие, они были так взбудоражены этим фактом, что не замечали ни гробов, ни танков, броню которых они заливали советским шампанским — щедро и неосмотрительно.

А со стороны бывшего Исторического музея (ныне, временно, Государственная дума) со скрипом, воплем и плачем ввозили орудийный лафет. На лафете, в деревянной старинной, приспособленной для этой цели клетке (видно, взяли из музея напрокат) заключалась в цепях группа видных советских граждан, в числе которых Ивана Ивановича все узнали первым. В народе еще долго потом говорили, что он на какой-то обидной мелочи погорел, хотя занимался солидными земельными операциями.

Он был бос. Внушительный вид его оставил. Похудел Иван Иванович не менее, чем на сто килограмм. Лишь купол лба по-прежнему светился красной медью, да глубоко запавшие внимательные глаза, как и раньше, работали спокойно и неутомимо. Казалось, глядя на него: такой не потеряет головы и на плахе.

Меж тем лафет туда и подвозили. Только здесь Иван Иванович несколько забеспокоился, лицо его заметно побледнело. И когда на глаза ему попались Феликс с Жучкой, он было дернулся, но сдержался. Не выдал ни их, ни себя. И, даже обнаружив в толпе Там-Тама, лишь пошевелил беззвучно губами: «Там-Там… Анатолий Анатольевич, милый мой!»