Похоже, никто не контролировал происходящее, если не брать в расчет девушку, которая заталкивала пальцами в трубки черные, похожие на смолу комки опиума. Судя по ее лицу, ей могло быть как четырнадцать лет, так и все сто. Ее худощавые плечи выступали из-под грязной сорочки, но она очень ловко управлялась со всем этим, зажигала лампы и разгребала груды отходов. Повсюду висел густой дым со сладковатым запахом разложения.
— Сколько ей платят за эту работу? — спросила я у своего проводника.
— Двадцать центов в день, может быть, и меньше.
— Меньше этого? Как у нее хватает денег на еду?
Он пожал плечами и предположил, что у нее, может быть, есть семья.
«Может быть», — мысленно повторила я, почувствовав, как кончики пальцев липнут к карандашу. Мне захотелось отдать ей все, что у меня было, начиная с одежды. Но эта девушка всего лишь одна из тысячи таких же в этом городе и еще в сотне других городов Китая, где все было похоже и повторялось изо дня в день.
Когда мы собрались уходить, она предложила нам взглянуть на что-то, указав на белое ведерко, стоящее в узкой нише стены. Наклонившись, я увидела, что в нем была маленькая коробчатая черепаха, которую она держала как домашнее животное. Девушка подняла ведерко, и черепаха начала скрестись о стенку, стук ее когтей показался мне отчаянным и безнадежным. Хозяйка же выглядела довольной и наблюдала за моим лицом, явно желая, чтобы я тоже умилялась.
— Какая милая, — передала я через переводчика, и мое сердце разлетелось на куски — не в первый и не в последний раз за этот день.
— Думаю, что ты должен запретить мне выходить из отеля, — сказала я Эрнесту, когда вернулась.
Он читал, лежа на застеленной постели, но после моих слов снял очки в железной оправе и посмотрел на меня.
— Ты хочешь спасти всех?
Я плеснула себе немного виски.
— Да, или просто поорать до хрипоты.
— Такова основная проблема во взаимодействии с миром: тебе приходится сталкиваться с тем, чего ты не хочешь знать.
— Но я хочу. Только я чувствую себя ужасно беспомощной. Посмотрел бы ты на эту девушку в опиумном притоне. Я чуть не умерла, когда увидела, как она живет.
— Думай о том, что она может быть не так несчастна, как ты себе нафантазировала. Она не знает другой жизни. Это ее жизнь, не твоя.
— Может, и так. Но если я напишу ее историю, вдруг это сможет что-то изменить.
— Ты ужасно наивная, если так думаешь. И еще она может даже не принять перемены, если они произойдут. Людям нравится жить так, как они привыкли. Такова человеческая натура.
— Я не согласна. — Виски и сознание правоты обжигали мне горло. — По крайней мере, я хочу попробовать что-то изменить.
— Как знаешь, — сказал он мне вдогонку, когда я направилась в ванную и захлопнула за собой дверь, пожалуй, слишком громко.
Как выяснилось, наши разногласия по поводу Китая только начинались. Эрнест поддался всем местным деликатесам и обычаям: распивал весеннее вино, приправляя его маринованными змеями, и не обращал внимания ни на жару, ни на вшей, ни на крыс, ни на клопов, ни на отвратительные запахи с улицы. Я же принимала ванну по три раза в день и была вознаграждена дизентерией и ужасным случаем китайской гнили: мои руки шелушились и желтели от сводящей с ума грибковой инфекции.
— Я схожу с ума, — сказала я Эрнесту, стараясь не чесаться, не блевать и не рыдать.
— Кто хотел приехать в Китай? — весело спросил он и пошел покупать новые фейерверки.
Он тыкал меня во что-то носом, но во что именно? Что эта поездка была не его идеей? Что он преуспевал, пока я страдала?
Хоть мне и не нравилось такое отношение и я его не понимала, но фразу «кто хотел приехать в Китай?» Эрнест повторял всю дорогу, пока мы ехали вглубь страны, сначала по воздуху, а потом, несмотря на проливные, непрекращающиеся муссонные дожди, на грязных пони, которые весили не больше меня. Какое-то время мы передвигались по северной реке на сампане[26], проплывая мимо деревень, над которыми развевались черные флаги, означавшие эпидемию холеры. Потом пересели в грузовик. Одиннадцать дней тяжелого пути — и мы добрались до фронта у Кантона[27] на свободной территории Китая. Сначала дорога напоминала резиновый цемент, а потом исчезла вовсе.
Сам фронт показался мне похожим на гору, а точнее, на две горы: японцы засели на одной, китайцы на другой, а между ними все было спокойно. Мы видели, как один японский бомбардировщик взлетел, намереваясь, вероятно, атаковать Шаогуань примерно в сотне миль к северу от нас, но чаще, за время пребывания на континенте, мы сталкивались с пропагандой. В каждой деревне, куда мы приезжали, висели плакаты на английском языке:
Во время встречи генерал Вонг, который держал эту линию обороны уже много лет, предложил нам прогорклое рисовое вино и передал единственное послание: «Если бы Америка отправила нам самолеты, оружие и деньги, то Китай бы очень быстро разделался с Японией».
— А если не отправит? — осмелилась я спросить.
— То будет вот так, — сказал он, сопроводив слова жестами, которые можно было растолковать следующим образом: происходящее сейчас будет продолжаться бесконечно. У японцев были самолеты, у китайцев — люди и удивительная способность выносить трудности. То, что японцы разрушили, китайцы смогут восстановить ценой своей жизни, если понадобится. Что такое четыре года для такой древней и многострадальной страны?
— Это самая ужасная война, которую я когда-либо видела, — сказала я Эрнесту, когда мы добрались до Чунцина.
[26] Дощатая плоскодонная лодка. — Примеч. ред.
[27] Старое название Гуанчжоу. — Примеч. ред.