— Как ты думаешь, что сделает Рузвельт? — спрашивал он меня по телефону.
— Понятия не имею. Не думаю, что это уже имеет значение. У нас был шанс в ситуации с Испанией и Чехословакией. Мы ничего не сделали тогда, а теперь уже слишком поздно.
Мамин телефон представлял собой тяжелое черное чудище с трубкой, весившей не меньше фунта. Холодное и давящее ощущение в руке и щеке, казалось, на что-то мне намекало, но я не могла понять, на что именно. Я слушала дыхание Эрнеста, такое близкое и в то же время невероятно далекое.
— Меня от всего этого тошнит, — поделился он.
— Я понимаю.
Мы замолчали, и я услышала звук, который издавали провода: нечто среднее между жужжанием и сердцебиением.
— Файф возвращается из Парижа, — наконец сказал он. — Она вылетает завтра. — Эрнест понизил голос, и я поняла, что он боялся этого разговора.
Во мне забурлила ревность. Я не понимала, почему кто-то считает, что ревность зеленая, когда на самом деле она красная. Красная ярость.
— Я знала, что она не сдастся.
— А я не знал. Похоже, я совсем плохо разбираюсь в женщинах. Прости. Зайчик.
Мне нечего было ответить. Телефон внезапно показался обжигающим. Мне хотелось уронить его или бросить.
Помолчав, он продолжил:
— Я собираюсь решить эту проблему сам, просто надеялся, что она вдали от всего сделает выбор.
— Кто-то уже должен сделать хоть что-то, — огрызнулась я, бросая ему вызов, но это не сработало. Он был так глубоко погружен в свои тревоги, что, возможно, даже не замечал моих.
— Это все чертовски трудно.
Мы не созванивались в течение следующих двух недель, все это время я ночевала на диване в гостиной, слушая радио и ощущая себя все более уязвимой. Мир перевернулся с ног на голову, и я вместе с ним. Меня терзали страхи о том, что Эрнест передумает. Я представляла, как Паулина придумывает все новые способы его удержать. Но когда он наконец позвонил, оказалось, что все кончено. Эрнест попросил развода — больше никаких притворств, никаких молчаливых противостояний. Паулина слушала, но как будто бы не слышала, потому что сразу после разговора она легла в постель, заперла дверь и не выходила три дня.
Чтобы поговорить спокойно, он позвонил из таксофона, расположенного недалеко от ранчо. Я попыталась представить его там — вокруг горы, сосновая пыль, ястребы и густой, бодрящий воздух. В его голосе не было ни злости, ни облегчения, скорее казалось, что он потерял кого-то, кого знал очень давно и кого по-настоящему любил.
— Все это ужасно, — сказал он. — Она крепка как сталь, но именно такие падают жестче всех, когда до них доходит.
— Значит, Паулина все еще там?
— До конца недели. Тоби Брюс отвезет ее и мальчиков обратно в Нью-Йорк. Бамби задержится еще ненадолго, а потом вернется в Коди с Хэдли и Полом.
— Мальчики, наверное, вообще разбиты.
— Я думаю, они пытаются быть храбрыми. Патрик ничего не сказал. Он просто сидит на крыльце и читает, тихий, как камень. Он и сейчас там. Гиги пытается утешить мать, но она никого не впускает. Он просто ждет у двери в ее комнату и раскладывает пасьянс на полу в холле. Атмосфера как в чертовом похоронном бюро.
— Какой ужас! Хотела бы я как-нибудь помочь.
Он молчал, казалось, вечность, а потом сказал:
— Может быть, тебе приехать сюда? Мне было бы легче все это, если бы ты была рядом.
— Было бы нечестно появиться в ту же минуту, как она выйдет за порог.
— А что тогда честно? Я чувствую себя ужасно. Я не сплю. Приезжай.
Связь затрещала, и мы оба замолчали. Потом еще долгое время я не могла повесить трубку, даже когда он уже закончил разговор.
Я почти сразу же начала собирать вещи, перетащив радио в свою комнату, чтобы не пропустить последние апокалиптические новости. Нацисты оскверняли Польшу своими маршами. Они достигли Вислы и намеревались взять Варшаву. Канада присоединилась к союзникам и объявила войну Германии. В Вашингтоне Рузвельт созвал специальную сессию Конгресса, чтобы пересмотреть наши Акты о нейтралитете, но этим ничего не изменил. Его позиция была такой, какой она была в течение многих лет: мы не будем вступать ни в какие иностранные войны. Рузвельт дал такое обещание всем матерям и отцам, сыновьям и женам и собирался сдерживать его столько, сколько сможет.
— Что случилось у Эрнеста? — поинтересовалась мама.