Зверь в тени: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Справа от меня Морин обняла бас-гитару – голова девушки наклонилась, копна растрепанных волос с зелеными перьями заслонила ее от всех непроглядным шатром, оставив наедине с самой собой и музыкой. Учитель как-то сказал Морин, что она напоминала ему Шэрон Тейт, только более красивую. В ответ Морин пожелала ему сосать свой саксофон.

Повеселев при этом воспоминании, я подхватила пульсирующий ритм, заданный подругой. Вплетаясь в бой ударных, ее басовые линии словно еще больше накалились – стали настолько гортанными, настолько мощными, что я почти увидела, как они сотрясали воздух. В последнее время Морин ходила сама не своя: вся нервная, дерганая, с отсутствующим взглядом и новым дорогущим золотым кольцом «Блэк Хиллс» на пальце, купленным (в чем она не раз божилась) на личные сбережения. Но когда мы начинали играть, когда мы вместе создавали музыку, я напрочь забывала об этих переменах.

Я попадала в иной мир.

Ты ощущаешь себя на его пороге всякий раз, когда по радио звучит песня, тронувшая тебя за душу. Ты ведешь авто, стекла окон полностью опущены, теплый ветерок целует кожу, небо голубое-преголубое, и мир вокруг пропитан надеждой. Ты включаешь радио на полную громкость. Бедра сами собой покачиваются. Такое впечатление, как будто эта песня написана для тебя, ты потрясающе красива и любима, и вся планета прекрасна и благополучна. Только одного ты не знаешь: это ощущение в разы лучше и острей, когда ты сама играешь музыку.

В миллион раз лучше.

Зеленовласая Морин назвала это ощущение «Вальхаллой»; с ее характером она могла и не такое сказануть. Ей все сошло бы с рук. А вот Бренда относилась к тем девушкам, которым было предначертано однажды стать матерью, – и не важно, что она была самой младшей в семье. Бренда родилась с корнями, глубоко вросшими в землю. Стоило встать рядом с ней, и на душе сразу становилось спокойней. В отличие от нее, Морин была сгустком шипучей энергии, готовой в любой момент выплеснуться из бутылки. Вечно в движении, она спешила впитать в себя лучшее, поглотить все без остатка, даже толком не перемолов. И такой она была круглый год. Вот почему нам удалось сколотить такую хорошую группу из трех участниц: по-семейному уютной и теплой Бренды, нашей вокалистки и гитаристки, Морин, нашей колдовской Стиви Никс, бэк-вокалистки, игравшей на бас-гитаре, и меня, барабанщицы, синхронизировавшей разноименные полюса и задававшей общий вектор.

Играя музыку (даже исполняя каверы, а именно это мы по большей части делали), мы взлетали на совершенно другой уровень. Мы назвали нашу группу Girls, а из песен первыми разучили «Красотку», «Бренди» и «Люби меня» – именно в таком порядке. Мы играли эти песни достаточно хорошо, чтобы слушатели могли их узнать. Бренда выводила начальные такты, а я задавала устойчивый ритм. Довольно было добавить к этому слова, завибрировать и закачаться всем телом в унисон с музыкой, как будто ты ей подчинялась и сознавала, что делала, и люди были счастливы.

По крайней мере, двое из них – наши единственные зрители и слушатели.

И не важно, что ими являлись моя младшая сестренка Джуни и наш приятель Клод-рифмующийся-с-идиот. Эти двое сидели перед гаражом чуть ли не каждую нашу репетицию. Сегодня они тоже пришли.

– Хизер, жги! – прокричала через плечо Бренда.

Я усмехнулась. Она вспомнила мое барабанное соло. Иногда я выдавала такие соло спонтанно. Например, когда Морин украдкой затягивалась или Бренда забывала слова песни. Но это соло было не случайной, а заранее придуманной и отрепетированной импровизацией, отработанной до мелочей. И когда я его играла, моя душа словно вылетала из тела, из гаража и взмывала над планетой Земля.

Мне казалось, будто я искрюсь, загораюсь, пылаю и одновременно высвобождаюсь из телесной оболочки. (Только я никогда не признавалась в этом вслух; я не Морин.)

Вот и на этот раз сердце вмиг забилось в предвкушении, в такт музыкальному ритму.

Мы репетировали песню «Одурманен чувствами» группы Blue Swede. В ней не должно было быть барабанного соло, но кто бы нам что сказал? Мы были тремя девчонками, которые отрывались по полной, играя рок в гараже Сент-Клауда в теплый день раннего августа, когда аромат потемневшей зелени загустевал настолько, что, казалось, ты мог его выпить.

Я быстро моргнула от секундного раскаяния – ощущения, будто я слишком высоко взлетела и почувствовала себя чересчур хорошей, чересчур великой и важной для окружающего мира. Позднее я не раз задавалась вопросом: а не этим ли мы навлекли на себя проклятие? Не своей ли необузданной дерзостью, заносчивой веселостью и неукротимым озорством? Но в тот момент все было слишком хорошо, чтобы остановиться.

Закинув свои пряди за плечо, Морин покосилась на меня, выгнула губы, вроде в улыбке. Я восприняла это как знак. Знак того, что она мне подыграет при исполнении соло. Иногда Морин так делала.

Когда мы зажигали вместе, это реально стоило послушать. Бренда даже замирала, наблюдая за тем, как мы подзадоривали и заводили друг друга.

Но нет. На самом деле Морин просигналила мне не об этом.

И она вовсе не улыбнулась мне.

На дорогу упала тень.

Только мне, остававшейся позади, пришлось подождать, пока тень не показала свое лицо.

Глава 3

Когда парень Морин улыбался, его физиономия могла показаться вполне приятной и честной тому, кто его не знал. Взлохмаченные каштановые волосы. Карие глаза под длинными пушистыми ресницами, слишком близко посаженные друг к другу, – как отверстия на шаре для боулинга. В начальной школе я считала его даже симпатичным. Многие из нас считали. Он первым из ребят в Пэнтауне обзавелся тачкой. Ко всему прочему, он был старше нас. Намного старше. По крайней мере, именно так я ответила Морин пару дней назад, когда она поинтересовалась, что я о нем думаю.

«Гарри? Гарри-Гусак? Да он придурок!»

«Лучше быть придурком, чем тюфяком и занудой», – парировала Морин и зашлась своим смехом, похожим на звучание каллиопы.

Я должна была догадаться, что рано или поздно он заявится на нашу репетицию (и по тому вопросу Морин, и по чрезмерному вниманию подруги к своему внешнему виду: с некоторых пор ее волосы всегда были завиты, а губы чересчур сильно блестели). До несчастного случая со мной наши матери были очень дружны. Лучшие подруги, они попивали кофе без кофеина «Санка» и курили ментоловые сигареты «Кул», пока мы с Морин глазели друг на друга из манежей. Когда мы выросли из них, они позволяли нам елозить и кувыркаться в гостиной. А затем, наконец, разрешили шататься по штольням. Просто так в Пэнтауне жили все. Со временем моя мать изменилась, миссис Хансен перестала к ней захаживать, а у Морин выросла грудь. И внезапно ребята начали относиться к ней по-другому. А что можно поделать, если к тебе стали относиться иначе? Ничего. Разве что самой вести себя по-другому. Возможно, этим и объяснялись нервозность и раздраженность подруги в последнее время.

Гарри – а точнее, Рикки – встал в проеме открытой гаражной двери, давая нам хорошенько себя рассмотреть. Точнее, его оголенную, местами поросшую волосами грудь и живот над объемными шортами. Парень лыбился через плечо кому-то за углом. Скорее всего, Антону Денке. В последнее время Рикки и Ант часто тусовались вместе, в компании какого-то нового знакомого по имени Эд. Этот Эд был родом не из Пэнтауна; я его еще не видела, но Морин клялась, что он был «чертовски сексуальным».

Бренда продолжила петь даже невзирая на то, что Морин прекратила бренчать на бас-гитаре, как только увидела Рикки (прямо перед моим соло на барабанах). Но пропела подруга лишь несколько тактов, а потом улыбнулась мне извиняющейся улыбкой и тоже замолкла.

– Не останавливайтесь из-за нас, – бросил Рикки во внезапно затихший бокс, снова покосившись на своего провожатого, и… хихикнул.

Его смешок напомнил мне звук, возникающий при трении двух листков наждачной бумаги. Свое прозвище «Гусак» Рикки получил из-за того, что постоянно щипал девчонок за попки и при этом издавал вот такой же скрипучий смешок. Его манера давать волю своим клешням-хваталкам всегда казалась мне противной, а теперь и вовсе отвратительной – ведь Рикки стукнуло девятнадцать, а парень застрял в старшей школе из-за проблем с учебой. (Все ученики школы Святого Патрика знали о сильной лихорадке, которую он перенес в девять лет: мы проводили акцию по сбору пожертвований для семьи Рикки.)