— Ну я и чарльзанулся!
Между тем сам Чарльз как будто начал понемногу исправляться. В четверг на третьей неделе Лори мрачно сказал за обедом:
— Сегодня Чарльз был прямо паинькой, и учительница даже дала ему яблоко.
— Что? — Я не поверила своим ушам.
— Ты говоришь о Чарльзе? — переспросил мой муж.
— О нем, — подтвердил Лори. — Он раздавал карандаши на рисовании, а после уроков собрал оставленные на партах учебники, и учительница сказала, что он ее маленький помощник.
— Что же такое с ним случилось? — недоверчиво спросила я.
— Помощником он стал, и все дела, — ответил Лори, пожимая плечами.
— Ты веришь в преображение Чарльза? — спросила я мужа перед отходом ко сну. — Возможно ли это?
— Поживем — увидим. Имея дело с подобными чарльзами, только и жди какого-нибудь подвоха, — цинично заключил муж.
В данном случае он, похоже, ошибся. Всю неделю Чарльз вел себя примерно и помогал учительнице — что-то раздавал, что-то собирал; и ни разу его не оставили после уроков.
— На следующей неделе снова будет родительское собрание, — сказала я мужу. — Надеюсь познакомиться с мамой Чарльза.
— Спроси ее, что с ним происходит в последние дни, — сказал муж. — Очень хотелось бы узнать.
— Мне хочется не меньше твоего.
Но в пятницу все вернулось на круги своя.
— Знаете, что сегодня вытворил Чарльз? — возбужденно спросил Лори, усаживаясь за обеденный стол. — Он подучил одну девочку громко сказать плохое слово, и учительница вымыла ей рот с мылом, а Чарльз смотрел и смеялся.
— Какое слово? — опрометчиво спросил отец.
— Я шепну тебе на ухо, его нельзя говорить вслух.
Лори встал с места, обошел вокруг стола и, ухмыляясь, прошептал запретное слово в наклоненное к нему отцовское ухо. Отец изменился в лице.
— Чарльз подучил ее произнести это? — спросил он дрогнувшим голосом.
— Два раза, — сказал Лори. — Чарльз подучил ее сказать это два раза.
— И что сделали с Чарльзом?
— Ничего с ним не сделали. Он потом раздавал карандаши.
В понедельник Чарльз уже не подучивал девочек, но самолично произнес ужасное слово раза три или четыре, и каждый раз ему мыли рот с мылом. И еще он кидался мелками.
Когда я тем же вечером отправлялась на родительское собрание, муж проводил меня словами:
— Пригласи его мать к нам на чашку чая. Я хочу на нее взглянуть.
— Надеюсь, она будет на собрании, — сказала я.
— Разумеется, она там будет. Какой смысл в родительских собраниях без мамы Чарльза?
В актовом зале я сидела как на иголках, вглядываясь в материнские лица и пытаясь угадать, какое из них скрывает тайну Чарльза. Ни одно лицо не показалось мне достаточно осунувшимся и измученным, чтобы принадлежать его несчастной матери. Никто не поднялся, чтобы публично извиниться за безобразное поведение ее отпрыска. Более того, никто ни разу даже не упомянул Чарльза.
После собрания устроили чаепитие. Я отыскала в зале учительницу подготовительного класса, державшую тарелочку с чашкой чая и куском шоколадного торта; у меня на тарелочке были чай и зефирное пирожное. Улыбаясь друг другу, мы осторожно лавировали в толпе.