Поездки наши в Красное Село были оживленные и веселые. Отправлялись мы туда обыкновенно с утра, причем казенные кареты, доставлявшие нас до Балтийского вокзала, были нагружены и костюмами, корзины с которыми помещались на их крыше. По приезде в Красносельский театр мы репетировали вечерний спектакль, а затем гуляли или катались до вечера. После спектакля мы такой же большой компанией возвращались в город. Приезжали и балетоманы из Петербурга. Вообще, наши гастроли в Красном Селе носили характер не столько трудового похода, сколько увеселительной прогулки.
За исключением выступлений в окрестностях Петербурга, да спектаклей в Москве в 1883 г., вся моя артистическая деятельность протекала в Петербурге. За границей, как помнят читатели, мне выступать не пришлось по причинам, от меня не зависевшим, несмотря на ангажемент. Впрочем, кое-кто из иностранного театрального мира мои танцы видел.
Это было в конце 70-х гг. в танцовальном фойе парижского театра Большой оперы. Уезжая каждое лето за границу, я никогда там не переставала упражняться в танцах, чтобы не снижать своего мастерства. Известно, что в жаркое время года мышцы у людей максимально эластичны и потому балетный экзерсис тогда приносит особенную пользу. Между прочим, упражняться летом танцовщицам всегда советовал балетмейстер Петипа. Обыкновенно я обставляла свои упражнения самым примитивным образом, выделывая разные па у себя в номере, в гостинице. Проводя, как всегда, начало лета в Париже, я через нашу бывшую танцовщицу Зину Ришар, жену парижского балетмейстера Меранта, получила разрешение на посещение для своих занятий танцовального класса в Большой опере. Кроме большого удобства в смысле упражнений в специально приспособленном для них помещении, мне представлялась возможность посмотреть на парижских танцовщиц. Когда последние узнали, что у них учится петербургская балерина, их из любопытства собралось довольно много. Увидев мои танцы, директор Оперы Галантье завел со мной переговоры о моих выступлениях у него в театре, но они не кончились ничем, так как этот проект встретил решительный протест со стороны местных балерин, особенно главной из них в то время, итальянки Сан-Галли,[283] пользовавшейся в театре благодаря влиятельным покровителям большим весом. Парижские танцовщицы относились крайне ревниво к своим артистическим репутациям и создали из своей компании род замкнутой касты, в которую иностранке попасть было очень трудно. Особенно же, конечно, была закрыта дверь на сцену Большой оперы балеринам, которые так или иначе могли явиться соперницами местным балетным «звездам».[284]
Поделюсь, кстати, своими впечатлениями от моих, впрочем, редких посещений балетных спектаклей в Париже. В 70-х и 80-х гг. балетный театр там, бывший некогда хореграфическим законодателем всей Европы, шел быстрыми шагами к своему полному упадку как в чисто-танцовальном отношении, так и со стороны постановочной и монтировочной. Только что названная мною балерина Сан-Галли, превознесенная журналистами чуть ли не до небес, была танцовщицей итальянского жанра в самом дурном смысле этого слова. Обладая довольно тяжеловесной фигурой, она от пола почти не подымалась, «виртуозные» же ее «земные» танцы были очень грубы по рисунку и исполнению, без всякой художественной отделки и заключались главным образом в беге на носках. Я видела ее в балете Сен-Леона «Ручей»,[285] послужившем прототипом поставленному им у нас балету «Лилия». Такую «балерину» заткнула бы за пояс любая из наших классических солисток. Приятнее было смотреть на ее товарку по сцене — француженку Богран,[286] танцовщицу мягкую, деликатную, но технически не очень сильную. О других парижских балетных дивах не стоит упоминать. Еще слабее был в Большой опере мужской персонал. Мало-мальски приличных танцовщиков-солистов я там не видела совсем. О прославленном некогда французском танце, видимо, осталось одно воспоминание. Кавалерами большей частью служили танцовщицы в мужских костюмах (так наз. «травести»). Балетмейстер Мерант, выступавший в первых мимических ролях, был очень неважным артистом. Он, между прочим, играл главную роль Конрада в «Корсаре» и после наших Конрадов показался мне очень жалким. Как хореграф он представлял собою полную посредственность. В его постановках была видна одна рутина, и отсутствовали всякая изобретательность и фантазия. Единственной подмеченной мной положительной чертой парижского балета была чрезвычайная стройность массовых танцев — очевидное доказательство основательной работы, проделанной режиссурой с кордебалетом. Впрочем, стройность и слаженность спектакля составляют одно из основных отличий французского театра вообще.
Глава 13. Балетная публика. — Царская фамилия и балет. — Аристократия, буржуазия, литераторы
Покончив с рассказом о моей деятельности на сцене петербургского Большого театра, обращаюсь к воспоминаниям о балетной публике.
В 60-х—70-х гг., после получения помещиками выкупных и с ростом строительства железных дорог, петербургская жизнь, можно сказать, била ключом. В столицу съехались из своих имений целые массы помещиков, обрадовавшихся возможности широко и весело пожить за счет полученных ими выкупных свидетельств. С другой стороны, расплодились концессионеры и тузы разных народившихся акционерных компаний, наживавшие в самые короткие сроки огромные деньги, и всевозможные дельцы, вертевшиеся около них и богатевшие заодно с ними, В городе было много «бешеных денег», и это отразилось на всех сторонах общественной жизни и, конечно, на театре — по крайней мере на внешнем виде зрительного зала. Никогда до тех пор не видели на дамах таких драгоценностей, никогда до того не принимали артистические подношения таких размеров, никогда не стояло у подъезда театра таких дорогих запряжек, как в те времена, когда Петербург веселился, точно вышедший из-под суровой опеки юнец.
Тон публике задавала царская фамилия со своим двором. Она являлась главным законодателем и в области театра, что, в сущности, было вполне нормальным явлением, поскольку все большие петербургские театры были «императорскими». От нее в конечном счете зависела сценическая судьба театральных пьес и постановок, а также артистов. Достаточно было, чтобы царь о ком-нибудь из последних обмолвился добрым словом, и дальнейшая карьера могла считаться обеспеченной. Не удивительно, что ловкий, угодливый француз Петипа всегда заглядывал в глаза членам императорского дома, зорко следя за впечатлением, производимым его балетами на «высочайших» особ и придворных сановников, мнения которых являлись эхом их суждения, и наматывал себе на ус их отзывы, стараясь так или иначе угождать их вкусам.
Как известно, Александр II был большим любителем прекрасного пола. Можно было подумать, что и в балет его привлекала не столько любовь к искусству, сколько «ножка Терпсихоры». Обычно он избегал огласки своих любовных похождений, о чем можно судить по его отношению к княгине Юрьевской,[287] в театре же, где жизнь артистов протекала у всех на виду, они требовали сугубой тайны.
Но все же начальство всегда было на чеку, следя за интересом, проявляемым царем к той или другой артистке, и старалось сделать ему приятное выдвижением ее на первый план- Мне памятен один такой случай, бывший с моей сослуживицей, красавицей Александрой Симской 2-й.[288] Это была второстепенная солистка, выступавшая изредка в ответственных партиях, в которых она блистала не столько своим искусством, сколько своей эффектной наружностью. На Симскую однажды обратил внимание царь, и для театральных заправил этого оказалось довольно, чтобы поручить ей партию Низии в «Царе Кандавле». Облик лидийской царицы вышел у нее очень декоративным, но не больше. Танцы ее пришлись Симской явно не по силам. Этот дебют никаких реальных результатов не дал. Отвлеченный кем-нибудь другим, Александр совершенно забыл о танцовщице. Как и следовало ожидать, о ней забыла и театральная дирекция, и этой балерине «на час» пришлось возвратиться к своим скромным функциям солистки.
Постоянными посетителями балета были братья царя, Николай и Константин Николаевичи. Они принимали самое горячее участие в театральной жизни, тем более, что они были близки к танцовщицам: Николай — к Числовой, а Константин — к Кузнецовой.
Екатерина Гавриловна Числова как артистка не представляла собой ровно ничего. Это была самая заурядная корифейка, которую только по великокняжеской протекции выдвинули на положение характерной солистки. По своей наружности она также ничем не выдавалась — очень неважно сложенная, курносая, с мелкими, неинтеллигентными чертами лица.
Числова жила в царской роскоши, занимая квартиру в доме против самого дворца Николая Николаевича (ныне Дворец труда) на Благовещенской площади, угол Галерной улицы. В ее доме по вечерам собирались разные важные военные и гражданские чины, искавшие знакомства с великим князем, кое-кто из артистического мира, но представителей балета что-то бывало мало — с ними хозяйка Дружбы вообще не водила. Постоянной ее гостьей была известная оперная певица Д. М. Леонова.[289]
«Дамой сердца» другого брата царя, Константина, была танцовщица Анна Васильевна Кузнецова. По своему характеру она была совершенно непохожа на Числову. Насколько та любила подчеркнуть свое привилегированное положение «помпадурши» и диктовать окружающим свою волю, настолько эта держала себя тихо и скромно. Кузнецова обладала очень приятной наружностью, но ограниченным дарованием. Ее занимали, главным образом, не в танцах, а в мимических ролях, с которыми она справлялась вполне прилично.
Частым посетителем балета был и принц Петр Георгиевич Ольденбургский. Он очень симпатизировал балету «Корсар», но по особой причине: в балет был вставлен классический дуэт «невольницы и купца» на музыку, считавшуюся написанной Ольденбургским. В мое время в этом номере была занята солистка Шапошникова, и принц всегда пускался с ней в разговоры, расспрашивая о ее житье-бытье.
Кстати сказать, поддерживать разговор с принцем было очень трудно. Он говорил чрезвычайно неявственно сквозь покрывавшие его рот густые усы. О смысле задававшихся им вопросов приходилось только догадываться и отвечать наобум «да» и «нет», иногда невпопад.
Кроме названных лиц императорской фамилии бывали еще в балете, конечно, и другие, но только эпизодически, преимущественно на бенефисах и торжественных спектаклях. С артистами они ни в какое общение не вступали. Когда бывали парадные спектакли в честь гостивших в Петербурге иностранных монархов, последние иногда приходили в антракте на сцену. Так, я вспоминаю свою встречу с дядюшкой Александра II, германским императором Вильгельмом 1,[290] лощеным старичком, явившимся на сцену в сопровождении своего «железного канцлера» Бисмарка,[291] походившего на огромного мопса. Узнав, что я говорю по-немецки, Вильгельм сказал мне на этом языке несколько любезных слов.
За царской фамилией тянулся столичный «свет». В 60-х—80-х гг. прошлого века зрительный зал Большого театра имел очень нарядный вид и являл собой чрезвычайно оживленную картину. Хотя самым модным театральным местом встреч «бомонда» тогда считалась итальянская опера и балетные зрители в их массе с внешней стороны выглядели как будто скромнее итальянских, все же театральный зал балета, особенно в бенефисы, мало чем уступал «итальянскому». Первый ряд партера занимали главным образом гвардейские офицеры — кавалергарды и конногвардейцы, — клавшие свои медные каски или белые фуражки перед собой на барьер, отделявший кресла от оркестра. Среди них выделялись темными пятнами штатские. Все перворядники были между собой знакомы и в антрактах вели очень оживленные разговоры, особенно обсуждая новый балет, какую-нибудь дебютантку и т. п. Гул от их речей, а иногда и отрывки их, доносились на сцену, тем более, что помещение для оркестра тогда не было очень широким и кресла находились от рампы на довольно близком расстоянии.
Часто бывали в балете и иностранные дипломаты. Среди них особенно ревностно посещали балет посланник испанский, маркиз Кампосаградо и итальянский — граф Греппи. Первый отличался необыкновенной тучностью. Он не помещался в театральном кресле, и для него всегда ставили в первый ряд диванчик шириной в два кресла. Напротив, Греппи был очень худощав, и при встречах друг с другом они контрастами своих фигур производили весьма комичное впечатление.
Рядом с аристократией значительное место в составе балетной публики занимала крупная буржуазия — железнодорожные концессионеры, заводовладельцы, директора банков и акционерных компаний, откупщики. Мужской контингент ее представлял собой обыкновенно мало примечательного с внешней стороны, зато дамы очень выделялись роскошью своих нарядов и ценных украшений. Недаром в старину назывался «бриллиантовым рядом» бельэтаж Большого театра, где они любили восседать, особенно на бенефисах и других выдающихся спектаклях. Так в самом деле создавалась как бы живая выставка самых дорогих ювелирных изделий.
Небольшую прослойку в описанном мной блестящем составе балетной публики из верхов петербургского общества составляли лица свободных интеллигентных профессий. Литераторов среди них я помню что-то немного. Изредка посещали балет Д. В. Григорович,[292] поэт Н. А. Некрасов, Д. Д. Минаев,[293] издатель газеты «Голос» и журнала «Отечественные записки» А. А. Краевский,[294] публицист А. С. Суворин,[295] журналист М. П. Федоров[296] и др. С Некрасовым я была лично знакома. Он не раз бывал у меня в начале моей артистической деятельности, когда я жила в доме театральной дирекции, рядом с моей товаркой балериной Вергиной, к которой поэт был одно время очень неравнодушен. Приезжая ко мне, он всегда просил пригласить Вергину, с которой вел беседы своим сиплым голосом. Это увлечение Некрасова осталось безответным, так как Вергина скоро вышла замуж, оставила сцену и уехала из Петербурга.
К числу литературной братии, посещавшей балет, надо отнести еще М. И. Пыляева,[297] бытописателя русской старины, автора книг «Старый Петербург», «Старая Москва» и др. Пыляев происходил из купеческой семьи и, по старому купеческому обычаю, был смолоду определен для изучения торгового дела в парфюмерный магазин Руза нова в Гостином дворе. Этот Рузанов поставлял в театральное училище грим, пудру и разную театральную косметику, и, когда я была воспитанницей, румяный Миша Пыляев приносил к нам в школу товар от своего хозяина. Впоследствии он променял торговую деятельность на профессию журналиста и историка. Пыляев был очень милый, скромный и деликатный человек и говорил всегда с приставочкой «с»: «да-с», «чего изволите-с?» и т. п. Возможно, что это у него осталось от манеры разговаривать с покупателями, когда он в юности стоял за прилавком.
Глава 14. Балетоманы. — Балетная критика
Среди балетоманов 60-х—70-х гг. едва ли не главным коноводом являлся Аполлон Афанасьевич Гринев, ставший в 1871 г. моим первым мужем. Бывший армейский кирасир и воронежский помещик, он за свою жизнь успел прожить все свое состояние и проедал его остатки в Петербурге, интересуясь одним балетом. Он не пропускал ни одного балетного спектакля, неизменно заседая в крайнем к ложам кресле первого ряда с левой стороны. Несмотря на свой уже немолодой возраст, он воспринимал театральные впечатления очень горячо, а аплодировать умел так, что его рукоплескания даже выделялись среди общего грома. Особенно любил он устраивать шумные встречи той или другой артистке и распоряжался тогда, как настоящий командир. Аполлон Афанасьевич считал священной миссией заниматься, если можно так выразиться, балетным «прозелитизмом», т. е. привлекать людей к посещению балета и увещевал их на это самыми разнообразными способами.
Весельчак и балагур, он пользовался в театральных кругах большой популярностью. В последние годы своей жизни Аполлон Афанасьевич был издателем газеты «Минута», в которой балету уделялось очень много места. Большой любитель театра вообще, он был причастен и к драматической литературе. В конце 70-х гг. в Александрийском театре шла его пьеса «Каковы люди, таковы и дела». Гринев умер летом 1883 г. в Дуббельне на рижском «штранде», став жертвой модного тогда метода лечения от полноты, рекомендованного доктором Бантингом и основанного на сухоядении. Такое лечение пагубно подействовало на сердце мужа — он скоропостижно скончался, лежа после купания на пляже.
В конце 60-х годов, сидя однажды в ложе на балетном спектакле с участием приезжей балерины Дор, я обратила внимание на неистово хлопавшего ей офицера с красным воротником, сидевшего на балконе. Это был Сергей Николаевич Худеков, впоследствии известный редактор-издатель «Петербургской газеты», балетный критик и автор «Истории танцев». Тогда он представлял собой очень скромную личность служащего Главного штаба и второстепенного сотрудника разных газет. Хотя по своему происхождению он был из дворян — рязанских помещиков, средств к жизни, кроме личного заработка, он не имел никаких и до такой степени нуждался, что не имел возможности содержать в Петербурге свою семью, которая проживала в деревне. Усиленно работая пером как журналист и драматург, Худеков стал постепенно поправлять свои дела и смог приобрести у издателя Трубникова его «Петербургскую газету». Последнюю Худеков повел так ловко, что стал систематически разживаться и потом превратился в очень богатого человека. Мы с ним познакомились, когда его благосостояние было еще в самом зачатке. Он часто бывал у меня, распространяя вокруг себя сильнейший запах гелиотропа, который я не выносила. Повидимому, он смазывал гелиотроповой помадой свои густые темные волосы. Худеков был типичным балетоманом, поглощенным театральной жизнью, и близким другом балетмейстера Петипа. Он прилично говорил по-французски и постоянно беседовал с Петипа о новых постановках, предлагая ему разные новые сюжеты для балетов. Долгое время он являлся фактическим негласным сотрудником балетмейстера, с которым виделся чуть ли не ежедневно. Сергей Николаевич серьезно изучил балетное искусство, следя за его развитием у нас и за границей, куда ездил очень часто. Плодом его балетных познаний явилось несколько сочиненных им балетных программ и «Баядерка», «Роксана», «Зорайя», «Весталка», бесконечный ряд критических статей и рецензий о балете в разных газетах, особенно в его «Петербургской газете», и вышеназванная «История танцев». Главный материал для последней дала собранная им богатейшая библиотека по балету и коллекция относящихся к хореграфии рисунков, литографий и гравюр. В среде балетоманов Худеков пользовался известным авторитетом как бесспорно самый просвещенный из них знаток балетного дела.
В тесной дружбе с Петипа и Худековым состоял Александр Павлович Ушаков,[298] бывший гвардейский офицер, а в мое время занимавший какую-то должность в Экспедиции заготовления государственных бумаг. Как и Худеков, Ушаков был очень ревностным балетоманом и неплохим знатоком хореграфии. Он был балетным критиком газеты «Голос» и других периодических изданий, и его отзывы изобличали в нем недюжинные познания в области танца. Впрочем, как говорили, в деле писания критических статей ему оказывала помощь близкая ему танцовщица Ефремова. Александр Павлович был очень приятным и воспитанным человеком и в балетном кругу пользовался большими симпатиями. Он умер в середине 70-х гг. сравнительно молодым от апоплектического удара на квартире своей невесты, танцовщицы Глаголевой.[299]
Вслед за Ушаковым надо назвать Аркадия Николаевича Похвиснева, едва ли не самого верного приверженца Терпсихоры с незапамятных времен. Похвиснев буквально жил балетом, принимая близко к сердцу всякие театральные пертурбации, смерть артистов, их болезнь, выход в отставку, дебюты и т. п. Он страшно волновался из-за всякого балетного пустяка и был завсегдатаем разных балетных банкетов, на которых неизменно произносил длиннейшие высокопарные речи со ссылками на разных хореграфических знаменитостей для большей убедительности своих слов. В молодости Похвиснев был блестящим преображенцем, разорившимся на карточной игре. Я знала его только в преклонных годах штатским генералом, на обязанности которого лежало составление для царя сводок наиболее интересных статей из иностранных газет. Он отлично знал иностранные языки и со своей задачей справлялся вполне. Аркадий Николаевич также считал себя балетным критиком, пописывая в газетах довольно пустенькие рецензии, в которых, как и в своих застольных речах, изощрялся в комплиментах танцовщицам.
Полную противоположность добродушному, всегда любезному Похвисневу представлял собою горный инженер Константин Аполлонович Скальковский,[300] претендовавший на звание верховного знатока балета и обливавший презрением всех окружающих. Скальковский был одним из основных сотрудников газеты «Новое время», где он, на ряду с разными статьями по политическим, экономическим и т. п. серьезным вопросам, печатал фельетоны, а также отчеты о балете и французском театре. Такое положение его, видимо, давало ему повод третировать всех и вся. К артистам он в большинстве случаев относился покровительственно — пренебрежительно. Часто бывая за границей, особенно в Париже, он проникся духом французских журналистов, считающих себя вершителями судеб всех артистов, а особенно артисток.
Со Скальковским постоянно водил компанию Николай Михайлович Безобразов,[301] тип делающего карьеру молодого столичного чиновника-бонвивана, смотревший на балетный театр как на место, где он мог встречаться с нужными ему людьми. Безобразов также писал где-то рецензии о балете и втирался в дом к танцовщицам, которых осыпал любезностями. Особенно часто можно было видеть его у балерины Никитиной, богатство которой позволяло принимать гостей очень роскошно и широко. Впоследствии, достигнув «степеней известных» и чрезвычайно располнев, Безобразов занял в среде балетоманов одно из первых мест и держал себя с генеральской важностью, изрекая танцовщицам в своих статьях и на словах безапелляционные приговоры, но в мое время, как юный балетоман, он держал себя сравнительно скромно.
[283] Сан-Галли, Рита — итальянская балерина, стоявшая в 1872–1879 гг. во главе парижского балета.
[284] О несостоявшемся выступлении Е. О. Вазем в Париже упоминается с некоторыми отступлениями от настоящего рассказа и с указанием одною инициала балерины в т. III «Истории танцев» С. Н. Худекова (Пгр., 1915, стр. 321).
[285] «Ручей» — балет в 3 действиях Ньютера и А. Сен-Леона, с музыкой Л. Делиба и Л. Минкуса, поставлен впервые в Париже, в театре Большой оперы, 12 ноября 1866 г.
[286] Богран, Леонтина — балерина парижского балета в 1860–1870 гг.
[287] Юрьевская, княгиня Екатерина Михайловна (р. 1846), урожденная княжна Долгорукова — морганатическая (т. е. неофициальная, как лицо не царского рода) жена Александра II.
[288] Симская 2-я, Александра Ивановна — артистка пб. балета в 1872–1874 гг. Выступление ее за балерину в балете «Царь Каидавл» состоялось 21 октября 1873 г.
[289] Леонова, Дарья Михайловна (1829 1896) — певица-контральто, артистка драмы, потом — пб. русской оперы в 1851–1871 гг.
[290] Вильгельм I (1797–1888) — прусский король (1861–1888) и германский император (1871–1888), дед последнего германского императора Вильгельма II, родной брат жены Николая I, царицы Александры Федоровны. Приезжал в Россию в 1873 г.
[291] Бисмарк, Отто (1815–1898) — крупный государственный деятель Германии XIX века, фактический создатель Германской империи и ее долголетний канцлер; крайний реакционер.
[292] Григорович, Дмитрий Васильевич (1822–1899) — известный беллетрист второй половины XIX Века, писатель сентиментальио-гуманистического направления, один из зачинателей народнической литературы, отображавший в своих произведениях горькое житье крепостного крестьянства и городской бедноты.
[293] Минаев, Дмитрии Дмитриевич (1835–1889) — поэт, юморист и переводчик.
[294] Краевский, Андрей Александрович (1810–1889) — издатель газеты «Голос», пользовавшейся в 63-х—70-х гг. XIX века очень большим весом как либеральный передовой орган, служивший проведению в жизнь так называемых «великих реформ». Издатель журнала «Отечественные записки», которым руководили Н. А. Некрасов, М. Е. Салтыков и Г. З. Елисеев при ближайшем сотрудничестве Н. К. Михайловского и Гл. И. Успенского.
[295] Суворин, Алексей Сергеевич (1834–1912) — известный, буржуазный журналист, публицист и драматург: сначала умеренный либерал, потом — один из виднейших представителей реакционной публицистики и (с 1876 г.) издатель газеты «Новое время», рептильного органа, поддерживавшего политику царского правительства и пользовавшегося Негласными субсидиями от казны.
[296] Федоров, Михаил Павлович (1839–1900) — буржуазный журналист и драматург, а о 1870-х гг. до смерти ответственный редактор газеты «Новое время» (см. Прим. 295).
[297] Пыляев, Михаил Иванович (1842–1902) — журналист-историк, автор печатавшихся в газете «Новое время» фельетонов о петербургской и московской старине, собранных затем в отдельные книги: «Старый Петербург» «Старая Москва», «Забытое прошлое окрестностей Петербурга» и др.; ему же принадлежит книга «Драгоценные камни», сводка популярных минералогических н исторических сведений об этих камнях.
[298] Ушаков, Александр Павлович (псевдоним А. Павлович) (ум. 1875) — пб. балетный критик 60-х—70-х гг. XIX века
[299] Глаголева, Ольга Николаевна — артистка пб. балета в 1871–1888 гг.; жена А. П. Ди-Сеньи — главного режиссера пб. балета в 1885–1888 гг.
[300] Скальковский, Константин Аполлонович (1843–1906) — деятель по горному делу, буржуазный журналист по общественно-экономическим и бытовым вопросам и театральный критик; сотрудник газеты «Новое время» и автор ряда книг — сборников его журнальных статей.
[301] Безобразов, Николай Михайлович (1848–1912) — пб. театральный, особенно балетный критик конца XIX и начала XX века.