Затем сдвинула колени, сцепила пальцы, пытаясь унять дрожь, и добавила:
— Я знаю один отличный детский сад и хорошую частную школу.
— Что… О чем ты?.. — не сразу поняла ее Корделия.
— Для твоего сына… Директор — мой близкий друг. Дороговато, но это мы уладим. Или ты предпочитаешь, чтобы Антон рос тут, в бедном и очень опасном квартале? Представляешь, что может случиться через несколько лет? Мальчик подрастет, и подростки из банд предложат ему… ну, скажем, постоять на стреме — за небольшие деньги. Или за пакетик кокаина… Это станет началом конца… Если Антон попадется на крючок лет в восемь-девять, сколько он проживет, а?
В глазах стажерки заплескался ужас.
— Я предлагаю тебе решение: твой сын может пойти в хорошую школу и получит шанс избежать участи тех, кто кучкуется у подъезда, — продолжала ее гостья.
— Ты блефуешь! Думаешь, я куплюсь на твои сладкие обещания? Я дам тебе информацию, и ты тут же о нас забудешь!
Кристина мысленно отметила слово «нас» и с трудом удержала улыбку. Клюнула… Она достала телефон, включила громкую связь и набрала номер.
— Ален Мейнадье, «Креди мютюэль», слушаю вас… — послышался из телефона мужской голос.
— Привет, Ален, это Кристина Штайнмайер, — заговорила журналистка, — я хочу перевести деньги на один счет. Это можно сделать по телефону?
Выслушав утвердительный ответ, она поблагодарила и сказала, что перезвонит через четверть часа.
— Итак? — обратилась она затем к хозяйке дома.
Та ничего не ответила — не съязвила и не выругалась. В ее взгляде появилось нечто новое.
— Подумай о сыне. О его будущем, — настаивала Штайнмайер.
— Почему ты думаешь, что «заказчик» не предложил мне больше, чем можешь дать ты? — поинтересовалась стажерка.
— А будущее твоего ребенка он пообещал обеспечить?
Туше… Корделия отпрянула, как от удара:
— Ты… тебе так сильно хочется выяснить правду?
— Вся моя жизнь летит к черту. Еще бы мне не хотеть…
Корделия задумалась. Только не спугни ее… Стажерка поднесла бутылку к губам, сделала два глотка и посмотрела на Кристину. Та взяла свою ополовиненную бутылку и тоже отхлебнула.
— Я не хотела этого делать, — сказала наконец Корделия. — Не хотела, правда… они меня заставили.
«Ложь», — подумала ее коллега, но промолчала.
— Заставили, — повторила Корделия. — Дали денег. И пригрозили — если ослушаюсь, окажусь на улице, а потом меня вышвырнут из страны. Вместе с ребенком…
Она положила ногу на ногу, и Кристине пришлось сделать над собой усилие, чтобы не разглядывать ее.
— Я ушла из дома, и один друг уступил мне эту квартиру, — стала рассказывать стажерка. — Отец Антона исчез с концами…
— Почему ты решила жить отдельно от родителей? — спросила Штайнмайер.
Взгляд исподлобья, нервы у девчонки сдают, на глазах слезы.
— Мой отец пил, мать пила, дружок пил… Отец сидел на пособии, любовник тоже… Когда мне было пятнадцать, дорогой братец попытался меня трахнуть, а я не далась и получила в зубы. Семейка придурков из четырех человек на пятидесяти квадратных метрах… Я не хотела, чтобы Антон рос среди них.
«Ты поэтому так ожесточилась? Из-за родных стала холодной, как камень? Расчетливой до невозможности? Или это очередное вранье? Еще одна выдумка?" Слова Корделии так походили на ложь, что вполне могли быть правдой… От нее словно веяло запахом социальной нищеты, интеллектуальной скудости, грязи, мерзости и алкоголизма. Несколько случайных книг (а может, и ни одной), зато игровая приставка и телескопическая антенна — не глушить же мозг только алкоголем, нужно сдобрить его вульгарщиной… Чуточку слишком стереотипная картина? Стереотипная, но правдивая — достаточно взглянуть на лица прохожих на улицах.
— Вы с Иланом и представить не можете, что для меня значит эта стажировка… Работать на радио. Учиться. Выбраться из низов и оказаться в раю… Я впервые увидела свет в конце тоннеля… — вздохнула Корделия.