— А если кто-то все же прокрадется тайно? Они пытаются напасть на наш пост? — несколько мужиков опять захрюкало от смеха, давая понять что моя догадка опять ошибочна. Ну а Жреком сразу ответил на вопрос, пояснив где я был неправ.
— Большая толпа скрытно точно не пройдет, ну а малая об нашу деревушку разобьется как птица об скалу. Степняки не очень умелы как воины и хорошо обращаются только со своими пращами. Поэтому, пробравшись к нам, они, словно крысы, пытаются жечь посевы и леса, убивают мирных, разграбляют обозы, при этом обходя посты десятой если не сотой дорогой, чтобы не лишиться головы раньше чем хотелось бы. Их в любом случае найдут и убьют конные разъезды, поэтому они пытаются нагадить нам как можно сильнее, до того как их нагонит смерть.
— Идут на земли империи, понимая что точно погибнут? Им что, совсем не страшно умирать? — вполне искренне удивился я, не понимая этого безумия, вынуждающего людей добровольно идти на смерть ради непонятных целей своей страны и небольшой возможности хоть как-то навредить империи.
— Они хотят выдавить нас с этих земель и заставляют крестьян в страхе уходить из родных мест, так что в их плане имеется смысл. Ну а смерть… Вот такая вот у них жестокая вера. Они покланяются не богам, а каким-то странным символам и льют на малые алтари кровь своих врагов. Они верят в жизнь после смерти и куда слабее страшатся своей гибели, так как уверены что по ту сторону жизни им будет еще лучше. Хотя раньше они не были такими озлобленными и им вполне хватало и крови животных. Главная цель их веры это семья и дети и если успел оставить хотя бы трех детей, то можно уже и умирать, нисколько не тревожась душой. Вот они и плодятся в песке и грязи, словно все те же крысы, беря по нескольку жен, а потом идут в бой, не ведая страха и сомнения. Желая большим числом откинуть нас от границы.
— Звучит… странно. При чем для обоих миров в которых я жил — внутри просто сгорая от пламенного любопытства и стараясь не показать этого лицом, задумчиво проговорил я, почесывая подбородок на котором так и не появилось никакой растительности. А потом, будто бы без особого интереса, поинтересовался у своего собеседника — А ты не знаешь как выглядят их символы веры? У нас тоже они имелись, но творцам было безразлично как мы к ним относимся. Заходили в храмы чтобы провести ритуалы соединения сердец и еще кое-какие, а потом забывали про этих небесных…
— Понятно — усмехнувшись, проговорил Жреком, видя как я пытаюсь сдерживать свою ’’любовь’’ в отношении создателей. Ну а потом просто пожал плечами и не порадовал меня своим ответом — Чего не знаю, того не знаю. Сам их символов не видел, да и в допросах этих темнокожих гадов не участвовал, так что сказать как они выглядят не могу. Да и не говорят они ничего под пытками. Все норовят убить себя, чтобы оборвать мучения. В общем, сложно с этими гадами. Но если любопытно, можешь сам кого-нибудь из них отловить и допросить. Мож чего и узнаешь.
— Тем более что и возможность уже скоро будет. Вон они мрази. Скочут — проговорил сидевший в дозоре боец и поспешно убрал голову, чтобы его не смогли заметить. Услышав его слова все тут же замолчали и зашевелились. Каждый достал из ножен и воткнул рядом с собой в землю меч. Потом они также поступили и со стрелами, беря в руки луки и готовясь к стрельбе. Посмотрев на бывалых воинов, я проверил как снимается с пояса весь десяток топориков и воткнув боевой топор в землю, тоже принялся ждать подхода врагов. Укрытие у нас было не очень большое, поэтому никто не высовывался, чтобы не привлекать внимание кочевников лишним движением. Все лежали неподвижно и вслушивались в тишину окружающей нас сухой степи, по которой кружился шальной шелестящий ветер. И лишь когда до нас донеслись первые отзвуки стука конских копыт, наш командир поднял руку, таким жестом приказывая нам приготовиться к бою. Он терпеливо выжидал нужного момента, а я считал удары ускорившего свой бег сердца, будто бы пытаясь подстроиться под галоп приближающихся к нам лошадей. И только когда начало казаться будто они скачут уже по нашим головам, Жреком наконец-то опустил свою руку и коротко приказал «Стрелы!», начиная этот безжалостный и скоротечный бой.
Их было около полусотни, но первый же выстрел перетянул преимущество на нашу сторону, убив одну из лошадей и удачно перегородив ее тушей тропу. Но степняки суетились недолго и, практически тут же спешившись, бросились в нашу сторону уже раскручивая свои пращи… и ловя телами жадные до крови стрелы. Когда расстояние стало еще меньше, наши воины откинули назад луки и единым движением выдернули из песка мечи и щиты, принимая на них первые прилетевшие в ответ камни. И лишь когда враги с темно-коричневой кожей и ненавистью в глазах подобрались совсем близко, в бой наконец-то вступил я, отправляя в полет сразу два топора. А потом еще два и еще, каждым своим оружием неся смерть стремительно уменьшающимся в количестве кочевникам. Один успел отправить в меня голыш своею пращей, но я отбил этот снаряд громко звякнувшим железным наручам и тут же ответил на этот выпад, вгоняя топорик ему прямо в брюхо.
Ну а когда мое метательное оружие закончилось и оказалось что эти хитрые выродки пытаются метить в меня как в единственного противника без щита, я не стал дожидаться столкновения и, выхватив топор, сам ринулся вперед на сближение. Прижавшись едва ли не к самой земле, нырнул прямо под ноги ближайшим противникам и рубанул со всей силы куда смог достать, одним ударом выводя из боя сразу двоих. Перекатившись и все же поймав болезненно укусивший за спину камень, не вставая метнул топор в попытавшегося накинуться на меня степняка. Кусок пыльной земли летит в лицо еще одному прыткому гаду, а в следующий миг, подобрав чей-то искривленный на конце клинок, вгоняю его в живот пытавшемуся протереть глаза степняку. Пока он стоит на ногах использую его как живой щит и вырвав меч из слабеющих пальцев, бросаю его в голову ближайшего противника. Он каким-то чудом успевает увернуться, но пытаясь оттолкнуть от себя тело падающего товарища, теряет несколько мгновений, а потом и голову, после того как я наконец-то подхватил свой топор.
Увидев движение раскручиваемой пращи, прыгнул сильно в сторону и рыча от боли в задетом камнем плече, ринулся вперед, прямо на удивляющихся моей безрассудностью противников. Какой-то недоумок попытался отбить удар топора, но лезвие моего оружия легко победило чужое дрянное железо, раскалывая клинок и острым носком вгрызаясь в податливую плоть. Отпустив рукоять, чтобы меня не утянуло за весом удара и уворачиваясь от бокового выпада, пнул между ног тощего кочевника, позабыв о том что и сам ныне являюсь слабосильным, только начинающим набирать мышцы мальчишкой. Шипя от боли в отбитой ноге, принимаю на наруч чей-то слабый скользящий удар и, не имея при себе ножа, просто вгоняю указательный палец в глаз подошедшему слишком близко кочевнику. Работая на каком-то предчувствии, потянул его за глазницу вниз, падая на колени и пропуская над головой готовую вгрызться мне в шею атаку. Подхватываю замеченный топорик и почти без замаха отправляю его в лицо ближайшего темнокожего. Опять тяну лишенного глаза, но еще живого врага в сторону, словно слишком большие ножны, надевая его на чужой меч, и толкая вперед, чтобы лишить немолодого степняка его оружия. Схватив чей-то изогнутый клинок рассек старику глотку, шагнув в сторону вогнал неудобное оружие в рот воину с отбитыми яйцами и окинул быстрым взглядом округу, выискивая других вражеских бойцов… И видя лишь одного убегающего степняка и продолжающих стоять на взгорке имперцев, кажется и не думавших помогать мне в этом коротком сражении. Кажется они просто ждали пока я сдохну, видимо надеясь хотя бы так отомстить за своих убитых друзей. Но злой я отнял у них и это малое счастье.
А затем, подхватив ближайший топорик, с рычащим выкриком метнул его в спину беглецу… смертельно нагоняя его и заодно заканчивая этот короткий, но очень жаркий бой. Бой, в котором я закрыл свой ’’долг’’ перед интендантом почти на целую четверть.
Глава 12
Эти выродки из моего отряда не только отказались помогать мне в бою и наблюдали со стороны, дожидаясь пока я издохну. Они, зная о том как мне хотелось порасспросить темнокожих, намеренно добили всех раненных, лишая меня этой возможности. Эти ’’добрые’’ люди не поленились и обошли все место короткого сражения, пронзая всем кочевникам сердца и головы, якобы спасая их от боли и от моих возможных пыток. Видя такое скотство и понимая что ругаться тут нет никакого смысла, я собрал все свои метательные топоры, очистил штанами какого-то мертвеца и, воткнув их в песчаную землю, решил настоять хотя бы в одном вопросе.
— Я насчитал двадцать двух убитых мною или смертельно раненных кочевников. У кого-то есть возражения по этому поводу? — пятнадцать воинов, более не видя опасности, уже успели убрать луки и стрелы, поэтому, посмотрев на одиннадцать топоров большая часть из которых наверняка успеет найти свою цель, они решили не спорить с озвученной цифрой. Благо, им от количества убитых не было никакого проку и куда важнее оставалось отсутствие погибших среди своих. В какой-то мере из-за моих приложенных усилий.
— Мне было не с руки считать за тобой, поэтому поверю твоему слову и скажу интенданту, что тут было всего пятьдесят семь степняков и что двадцать двух из них убил ты. Никто не против? — легко пообещал Жреком, да и другие мужики тоже не стали с этим спорить. Промычали в ответ на его вопрос что вроде «Да мне без разницы» или «Как хочешь», а потом, забыв обо мне, пошли разделывать убитых стрелами лошадей. В мясницком деле я ничего не понимал, да и лошадей с некоторых пор недолюбливал, поэтому, подвесив все топоры на пояс, просто принялся дожидаться пока они закончат. Ну а когда мужики собрали большую добычу мясом, чужим дрянным оружием и пойманными живыми лошадками, мы отправились в обратный путь… Который я бы лучше проделал на своих ногах, а не в этом проклятом седле.
******
— Что, так сильно не любишь конину? — заметив что я морщусь, поинтересовался сидящий неподалеку Жреком. Вернувшись в деревню, названия которой мне никто так и не сказал, наша группа оставила один из мешков с мясом себе и пошла его жарить, желая порадовать себя после такой редкой вылазки без потерь. Кто-то принес местного самогона, после чего настроение людей стало еще лучше и даже на меня некоторые перестали смотреть, словно на кусок засохшего навоза. Поддерживая разговор, я рассказал им историю о своей самой первой самонадеянной охоте на поводыря и о том, как меня после этого отказывались пускать в деревню. Многие вполне искренне посмеялись над этой глупой ситуацией и принялись в шутку называть меня «хвостатым». Ну а когда первая половина мяса была дожарена, к нам заглянула дородная баба из дома лекарей, чтобы осмотреть воинов на наличие новых ран и заодно перехватить у нас немного еды. Увидев оставшийся на моей спине уже давно подсохший шрам от попадания камня она прилепила туда кусок какого-то лечебного кактуса… который жег плоть почти как настоящий огонь, превращая лечение в какую-то пытку. Но прояснять для командира причину своих изменений в лице я не стал и вместо жалоб на безжалостную целительницу, просто ответил на его вопрос.
— Да не то что бы не люблю. Конина, наверное, во всех мирах одинаковая. Да и… Просто поверь. После жареного мяса монстров, это по вкусу просто прекрасно. Я успел попробовать, наверное, всех существовавших у нас тварей кроме прыгунов, жнецов и хлыстов. Первые двое по виду были слишком похожи на людей, поэтому пробовать их как-то… не решился. Ну а хлыста пришлось бы очень долго очищать от всякого налепленного на тело мусора, словно какого-нибудь мелкого ручейника.
— Ну и как эта вся гадость была по вкусу? Неужели все так плохо? — кажется вполне искренне заинтересовавшись уточнил слегка захмелевший Жреком и укусил следующий снятый с вертела кусок мяса.
— Да не то что бы плохо. Просто… скорее просто совсем безвкусно, даже если не жалеть соли при готовке. Я по-разному пробовал. И запекал в углях или глине и прожаривал до черноты…, но лучше это гадость никак не становилась. По ощущением мясо, а по вкусу, словно какая-то вода. Так что, когда не было времени готовить, иногда просто ел монстров сырыми, не замечая никакой разницы — услышав такое, кто-то из слушавших даже подавился мясом. Ну а я устало потер свободной рукой лоб, скрывая от воинов свою боль. Хотел доесть свой кусок быстро остывающего мяса, но едва не взвыл от боли, когда подошедший сзади мужик хлопнул меня по спине, явно метя по разрезу на рубахе и виднеющемуся сквозь прореху куску кактуса.
— Эй, убийца! Хватит жрать! — насмешливо и не скрывая издевки, громко прокричал парень, немногим старше моего нынешнего тела — Иди, собирай свое оружие и готовься к новому выходу. И не бери с собой много, чтобы не сдохнуть по пути. Пойдем на вылазку прямо в ночь, чтобы пересечься со степняками ближе к утру.
— Ты чего? Я же только-только вернулся. Какая, к ослу в задницу, вылазка? Ты чего, молодой, совсем перегрелся? — вскинулся недовольно, не сразу поняв что вообще происходит. Только вот вместо ответа этот наглый мальчишка выбил из-под меня пенек, вынуждая завалиться вперед и вбок, едва ли не головой в костер, а потом, вновь потребовав «Иди собирайся, пришлый!», он пошел обратно так ничего и не объяснив. Во мне тут же вскинулась ярость и появилось стойкое желание сломать кое-кому ноги, но Жреком придержал меня за рукав и покачал головой, без слов прося успокоиться и давая понять, что этого не стоит делать. А затем воин повернулся к отошедшему уже далеко парню и прокричал ему вслед.
— Эй! Малыш Кирах! Напомни своему командиру о договоренности по Лиару! Мы должны сразу убивать темнокожих, не давая им и шанса раскрыть рот!
— Да помним мы! Помним! — не оборачиваясь ответил мальчишка и отмахнулся от чужих слов. Ну а я, понимая что эта ’’договоренность’’ направлена против меня, повернулся и посмотрел прямо в глаза своему командиру, теперь ожидая пояснений уже от него.
— Ты наверное забыл или не понял… Пока не убьешь полную сотню воинов тебе придется ходить на каждую вылазку. Без исключения и отдыха. Именно так выглядит твое наказание — припомнив разговор с интендантом, я нехотя и со злостью признал его правоту. Именно так инструктор и сказал, но мой разум отчего-то не уцепился за понимание этого, пропустив слова «на каждую вылазку, без отдыха» мимо моего сознания, возрадовавшегося такому простому исходу.
— А что тогда за договоренность? Об этом тогда точно разговора не было — услышав этот вопрос, Жреком без спешки снял с вертела еще один поджарившийся на костре кусок и прежде чем закрыл им себе рот, все же дал очень короткий ответ.
— Это приказ инструктора. Он не хочет чтобы ты говорил с кочевниками. Думает что, узнав все что хотел, сразу убьешь себя или уйдешь в степь. Он этого пока не желает.
— Понятно — зло прошипел я, с огромным запозданием понимая, что в этой деревне абсолютно все против меня. Затем посмотрел на недоеденный, попачканный в пыли кусок мяса… и закинул его в рот. Скрипя песком на зубах, вытер пальцы о плечо уже бывшего командира и, не обращая внимания на его возмущенный восклик, направился в сторону казарм, за своим оружием. Меня ждал еще один бой… и враги теперь было не только впереди, но и оставались за спиной