Внезапно он ощутил в себе огромную уверенность; от былой подавленности не осталось и следа. Ни разу он не подумал о том, что будет неосторожностью прийти к женщине среди ночи, что сегодня суббота и может появиться intelligence officer, что не известно еще, хочет ли она его видеть. Это его не тревожило. На этот раз он вверился инстинкту, который вел его, как зверя, с приближением зимы перебирающегося на другой материк. И он просто сказал по-французски: «Это я», словно ей больше некого было ждать.
— Входите.
Он не произнес ни слова, прежде чем не вошел в гостиную и не стал рядом с лампой. Тогда он повернулся к женщине и на лицо его упал свет.
— Простите, что я так поздно, — сказал он, — но мне нужно было вас видеть. На авиабазе со мной обошлись очень жестоко.
— Вы с ума сошли, — ответила она. — Я уже легла. Словно защищаясь, она запахнула на груди халатик.
— Что с вами сделали?
Он помолчал, вглядываясь в ее лицо. Вдруг она посмотрела на него с глубокой и беспокойной нежностью, отчего зрачки ее расширились и лицо словно осветилось.
— Теперь, — совсем тихо сказал штурман, — они могут со мной делать все что угодно.
Он шагнул к ней и обнял ее. Бесконечно долгую минуту он не шевелился. И снова он слышал, как у самого его уха громко стучит ее сердце.
V
Когда он возвратился в лагерь, садились последние самолеты. Под дверью лежала новая записка: назавтра его вызывали к командиру эскадры. Штурман поднял записку и бросил на стол. Потом разделся и заснул безмятежным сном.
Проснулся он с чувством освобождения. Он тщательно побрился, вскочил на велосипед и покатил к аэродрому.
— Надеюсь, вам лучше? — спросил командир эскадры, закуривая сигарету.
— Да, лучше, — ответил штурман.
Вчерашний вылет прошел без осложнений; все самолеты вернулись. У командира эскадры тоже, кажется, было хорошее настроение; складки на лбу были не такие глубокие.
— Значит, теперь вы можете приступить к боевым операциям? — спросил он и бросил быстрый взгляд на стоявшего перед ним штурмана.
— Если нужно.
— Прекрасно. Я попрошу врача освидетельствовать вас. А пока, — сказал он, пододвигая лист бумаги, — подпишите это.
Штурман взял бумагу. Это было объявленное ему взыскание: «Командир эскадры накладывает на лейтенанта Рипо простой недельный арест. Основание: отказ от участия в выполнении боевого задания со ссылкой на нездоровье, но без обращения к врачу».
Не говоря ни слова, штурман положил бумагу на стол.
— Вы не подпишете? — спросил командир эскадры, подняв на него глаза.
— Мне нужно подумать, — ответил штурман. — Мне кажется, что в определении учтено далеко не все.
— Да, конечно, не все. Вы хотите, чтобы я добавил, что из-за вас погиб капитан Ромер?
Командир эскадры курил, отставив руку с сигаретой в сторону, словно не хотел чувствовать запаха табака. Время от времени он подносил сигарету ко рту и слегка затягивался.
— Нет, — сказал штурман. — Я бы хотел, чтобы, если возможно, перед словом «отказ…» было добавлено что-то вроде: «Будучи вынужден за четыре дня до этого выброситься с парашютом из гибнущего самолета в результате катастрофы, стоившей жизни двум экипажам…». Так было бы справедливей.
— Я упомяну об этом в своих личных соображениях.
— Господин майор, я не могу подписать этой бумаги, если не будет сказано, почему я не полетел в ту ночь.
— Но в таком случае, — возразил командир эскадры, — станет известно, почему погиб Ромер, а это может вам дорого обойтись. Где вы были вчера ночью? — спросил он.
Штурман изобразил удивление.
— Я вышел пройтись по лагерю.