Жестокая память. Нацистский рейх в восприятии немцев второй половины XX и начала XXI века: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

И все же, все же… Надежду внушает то, как немецкая пресса и немецкая общественность встретили 70-летие катастрофы вермахта под Сталинградом, города, имя которого, по словам газеты «Frankfurter Rundschau», «выжжено огнем в памяти немцев и русских как место судьбоносного, жертвенного перелома»[1189].

В октябре 2012 г. известное издательство «Фишер» выпустило в переводе на немецкий язык книгу «Сталинградские протоколы»[1190], подготовленную Йохеном Хелльбеком — немецким историком, работающим в США. В книге воспроизводятся стенографические записи 130 бесед с 215 участниками и свидетелями Сталинградского сражения, сделанные членами Комиссии по изучению истории Отечественной войны, которая была создана в декабре 1941 г. и возглавлялась членом-корреспондентом АН СССР (впоследствии академиком) Исааком Минцем. Интервью, в которых воплотилась неостывшая правда войны, проводились непосредственно в ходе боевых действий в Сталинграде или сразу после их завершения. Собеседниками историков были генералы, командиры и политработники всех рангов, сержанты и рядовые красноармейцы, матросы Волжской военной флотилии, медсестры, бойцы добровольческих истребительных батальонов, партийные работники и рядовые жители Сталинграда… Мы слышим живые голоса, с беспощадной откровенностью рассказывающие о трагедии отступления и о радости победы, о мужестве и жертвах защитников города и мирных жителей города на Волге, о повседневности великой битвы. Перед нами не имеющий себе равных комплекс документов oral history, являющийся неограниченным полем для серьезных научных исследований.

Однако в течение почти семи десятилетий коллекция драгоценных для нашей и мировой истории свидетельств, которая была передана на хранение в Научный архив Института истории АН СССР (ныне Институт российской истории РАН), оставалась незамеченной и неизученной научным сообществом нашей страны. Неотретушированная правда о Сталинграде не соответствовала формату предписанной свыше монументально героической легенды.

Издание этого труда в ФРГ было бы явно невозможным еще десяток лет назад. Там тщательно культивируется миф о городе на Волге как символе немецких жертв. При этом, разумеется, не остается места для памяти о подвиге Красной армии, трагических судьбах мирного населения Сталинграда. Ныне по этому мифу нанесен удар. Заслуживает пристального внимания оценка газеты «Süddeutsche Zeitung»: «Как никакая другая книга последних лет, книга Хелльбека вынуждает читателя взглянуть на незажившие раны других. Эти раны невозможно игнорировать»[1191]. Высокую оценку «Сталинградских протоколов» дали столь разные по своим воззрениям ученые, как Ганс Моммзен и Кристиан Хартман. Моммзен подчеркивает, что подготовленный Хелльбеком труд «противостоит тезису о “жертвенном пути” германских соединений, распространяемому, как правило, в германской историографии» и «устраняет предрассудки о том, что советские войска сохраняли высокую боеспособность только на базе насильственных действий и массовых расстрелов»[1192]. Хартман констатирует: «Эти незаменимые документы открывают новые горизонты для рассмотрения одного из центральных событий Второй мировой войны». Немецкой исторической науке, убежден он, необходимо познание «советской перспективы, которая не занимает в Германии того места, которого она заслуживает»[1193]. Можно надеяться на скорейшее российское издание важнейшего корпуса документов, отражающих человеческие измерения эпохального события Великой Отечественной войны.

С 14 декабря 2012 г. до 30 апреля 2013 г. в Военно-историческом музее бундесвера (Дрезден) была развернута масштабная выставка, посвященная 70-летию Сталинградской битвы. Организаторы выставки опирались на предшествующие научные достижения. Но в ходе подготовки дрезденской экспозиции был сделан значительный шаг вперед. Научный куратор выставки Йенс Венер следующим образом характеризует концепцию выставки: «Речь идет в меньшей степени о том, что думали или что планировали генералы, но о том, что происходило во время битвы с немецкими солдатами, красноармейцами и с мирным советским населением»[1194]. В изучении повседневности войны (в частности, в том, что касается немецких войск в Сталинграде) немецкими учеными был накоплен определенный опыт. Но в Дрездене впервые показаны и прокомментированы обширные материалы о повседневной жизни советских солдат и офицеров, равно как и мирных жителей Сталинграда. Выставка явилась результатом тесного профессионального сотрудничества Военно-исторического музея бундесвера с музеями и архивами Российской Федерации, прежде всего с Волгоградским музеем-заповедником «Сталинградская битва». Из 600 экспонатов выставки примерно половина представлена российскими музеями и архивохранилищами.

Руководители Военно-исторического музея бундесвера справедливо указывают на то, что выставка «Сталинград» означает «смену перспективы», «проливает новый свет на старую тематику»[1195]. Выставка, по оценке газеты «Leipziger Volkszeitung», представляет собой «взгляд на трагедию, в которой виновна Германия и в ходе которой погибли десятки тысяч немцев»[1196]. В развернутом комментарии радиостанции «Немецкая волна» о выставке, которая названа «ясной, неприкрашенной и честной», «единственной в своем роде», говорилось: «В течение нескольких десятилетий в памяти о Сталинграде доминировали селективное восприятие, отказ от видения страданий других и собственных преступлений». И далее: экспозиция «противостоит устоявшимся мифам о Сталинграде», являясь «беспримерной школой обучения в духе мира, безопасности и прав человека — особенно для тех, кто родился после войны»[1197]. Выставка в Военно-историческом музее, констатирует газета «Kölner Stadt-Anzeiger», является примером «объективного разговора о Сталинграде, который стал возможным только сегодня»[1198].

Представляют несомненный интерес записи книги отзывов посетителей выставки: «Экспозиция интересна и содержит в себе множество открытий»; «Несмотря на мои знания и на мой опыт, выставка очень меня затронула. Я узнал много новых фактов. Особенно важно стремление к объективному изложению исторических событий»; «Впечатления о выставке лучше и поучительней, чем знания, полученные на уроках истории»; «Многогранная выставка, которая приближает нас к судьбам людей»; «Впечатляющая экспозиция, которая дает аутентичное преставление об ужасах прошлого»; «Выставка о Сталинграде открывает новые горизонты»[1199].

Дрезденская экспозиция стала заметным явлением в общественной жизни ФРГ. Очевидно, она будет иметь долговременные последствия для немецкой историографии и немецкого исторического сознания. Свидетельство тому — разделенные десятью годами характерные высказывания о Сталинграде немецких авторитетных газет общенационального уровня. «Die Welt» (2003): «Этот город, не оставляет равнодушным ни одного немца. Никто из нас не может вычеркнуть его из собственной истории»[1200]; «Frankfurter Rundschau» (2013): «В памяти немцев и русских имя Сталинграда выжжено огнем как место судьбоносного, жертвенного перелома»[1201].

В 1953 г. известный в ГДР писатель Франц Фюман, бывший солдат вермахта, несколько лет находившийся в плену в СССР, завершил свою небольшую книгу «Поездка в Сталинград» идущими от сердца словами: «Вечная слава тебе, великий город, вечная слава тебе, советский народ, за свободу нашего народа!»[1202]. Понадобилось почти полвека, чтобы литературовед Бернд Раушенбах написал: «Невозможно избавиться от стыда, что в ФРГ никто не посмел произнести эти слова»[1203].

27 января 2014 г. в бундестаге ФРГ прошел «Час памяти» жертв национал-социализма, приуроченный к годовщине освобождения узников концлагеря Освенцим советскими войсками. В этом году в «Час памяти» вспоминали блокадный Ленинград. Почетным гостем парламента стал известный русский писатель Даниил Гранин, который провел все 872 дня в осажденном городе. Журналист «Московского комсомольца» Сергей Гапонов так описывает реакцию аудитории на выступление писателя: «Я был удивлен тому, как просто Даниил Гранин вышел перед огромной аудиторией немецкого бундестага и какими обыденными словами он передал в зал весь ужас блокады Ленинграда. Многие немцы — а в зале пленарных заседаний сидели, кроме депутатов парламента, несколько сот приглашенных — слушали Гранина, буквально закрыв лица или обхватив головы руками. Мне не показалось, я специально присматривался. Это правда. Им стало в очередной раз страшно и стыдно за то, что это было у них в истории: Гитлер, свастика, лагеря смерти и блокадный Ленинград»[1204].

Произошло определенное сближение позиций российской и германской историографий в исследовании Второй мировой войны и центрального ее события — германской агрессии против Советского Союза. Налицо существенное расширение пространства исторической правды о войне, новое прочтение ее трагического опыта. В 1997 г. по решению руководителей двух стран была образована Совместная комиссия по изучению новейшей истории российско-германских отношений. Сопредседателями комиссии являются авторитетные ученые — директор Института всеобщей истории РАН академик Александр Чубарьян и профессор Хорст Мёллер, в течение длительного времени возглавлявший Институт современной истории в Мюнхене.

Совместная комиссия координирует исследования и осуществляет совместные проекты, в том числе публикации комплексов документов из российских и германских архивов. Несколько проведенных комиссией коллоквиумов и дискуссий были посвящены проблематике Второй мировой войны и нацистской агрессии против СССР. Соответствующие материалы опубликованы на русском и немецком языках[1205]. Усилиями российских и немецких историков осуществляется выпуск уникального трехтомного пособия, предназначенного учителям и старшим школьникам наших стран. Вышел в свет том, посвященный судьбам России и Германии в XX в.[1206] В 2005 г. начал работу Германский исторический институт в Москве, который сразу стал притягательным центром для российских историков-германистов. Руководители института чрезвычайно много сделали для сотрудничества ученых наших стран: это и директор-основатель Бернд Бонвеч, и нынешний директор Николаус Катцер.

Впереди большая и сложная работа по подготовке трудов по истории России и Германии, истории нацистского рейха и Второй мировой войны[1207].

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

ОТ «ПРЕОДОЛЕНИЯ ПРОШЛОГО»

К «КУЛЬТУРЕ ПАМЯТИ»

В поэтическом фрагменте Бродского безошибочно угадывается Нюрнберг, на юго-западной окраине которого по приказу Гитлера в 1935 г. начал строиться (и не был завершен) нелепо грандиозный комплекс площадей и сооружений, где проходили — именуемые «имперскими партсъездами» — сборища нацистов. Трибуны гигантского плаца вмещали 70 тысяч зрителей, а на поле одновременно могло находиться и двигаться около 300 тысяч участников парада. Полуразрушенный недостроенный монстр и — совсем рядом — старый Нюрнберг, город Альбрехта Дюрера и мейстерзингеров…

Муза русского поэта коснулась своим крылом больной, невыразимо сложной и первостепенно важной для немцев проблемы — преодоления прошлого. За безмятежной ухоженностью преуспевающего немецкого города, за отдраенными до кухонного блеска булыжниками, за роскошью цветущих каштанов художник угадывает глубинный конфликт двух начал германской национальной истории. Конфликт двух систем исторического времени: эпохи кровавой диктатуры, начинавшейся с речей перед экзальтированными толпами на стадионах, и эпохи нынешней (все еще послевоенной), в рамках которой оказываются противоестественно совместимыми забвение и память, тоска по фальшивому величию национал-социализма и неприятие позора Третьего рейха.

Читатель, должно быть, помнит эпизод, открывавший первую главу этой книги: крематорий в Дахау, начало мая 1945 г., немцы закрывают глаза на кровавое прошлое, отворачиваются от него. А в феврале и марте 1997 г. в Мюнхене, на развернутой там выставке о преступлениях вермахта, немцы пристально вглядывались в прошлое… Два состояния общественного сознания, отделенные пятью с небольшим десятками лет. И место действия почти идентично: от старой мюнхенской ратуши, где размещалась экспозиция, до бывшего концлагеря Дахау за какие-нибудь три четверти часа можно добраться городским транспортом…

Структура исторической памяти остается в ФРГ по-прежнему двойственной, и это нашло яркое выражение в словах писателя Вальтера Йенса (1923–2013): «В нашей стране проспекты в больших городах носят имя Гинденбурга, и только в каком-нибудь предместье мы отыщем переулок Курта Тухольского. В нашей стране нехотя сочли возможным назвать один университет в честь эмигранта Генриха Гейне, еврея умершего в изгнании, а другой — в честь замученного в концлагере Карла фон Осецкого»[1209]. Историческое сознание ФРГ не раз оказывалось на заминированной тропе, ведущей к так называемой нормализации фашистского периода. Никто в Федеративной Республике, как правило, не указывал историкам, о чем им следует говорить, а о чем молчать, отсутствовали предписанные государством модели прошлого, не было и, очевидно, не будет идеологического управления наукой. Но в германском обществе существовала (и существует) постоянная тяга к «подведению черты под прошлым», что порой достаточно легко переходит в его оправдание. В последние годы на книжном рынке появилось несколько изданий, вновь убеждающих читателей в «благотворности забвения нежелательного прошлого»[1210].

Больная и недосказанная тема истории Германии 1933–1945 гг. обладает эффектом обратной перспективы. Герман Люббе с некоторым удивлением признавал три десятилетия назад: «Тени прошлого удлинялись по мере того, как события Третьего рейха уходили за горизонт времени»[1211]. Томас Манн еще в 1933 г. пророчески писал: «Смысл и цель национал-социалистической государственной системы состоит единственно в одном: путем беспощадного насилия, надругательства, истребления всякого поползновения, воспринимаемого как помеха, держать в форме немецкий народ для “грядущей войны”»[1212]. Но сколько десятилетий понадобилось немцам, чтобы постичь эту истину?

Не сразу и не простыми путями достигли немецкие ученые разных поколений современного уровня понимания истории гитлеровской диктатуры. Придерживаясь зачастую несхожих политических убеждений, возвращаясь к уже решенным как будто вопросам, к пересмотру тезисов, казавшихся аксиомами, исследователи пришли к выводам, в которых явственно слышится голос вины и совести, к выводам, которые базируются не на абстрактных декларациях, а на тщательном изучении источников, на результатах многолетних дискуссий.

И хотя извлечение уроков из нацистского прошлого, как утверждает Юрген Хабермас, «на Востоке Германии произошло поверхностно, а на Западе страны с громадным отставанием»[1213], мы все же можем назвать это свершение значимой победой независимой гуманитарной мысли.

В Федеративной Республике в течение полувека сложилась модель многомерного исторического объяснения нацистского прошлого, модель, основанная, отмечал Ганс-Ульрих Велер, как на моральном неприятии гитлеризма, так и на «известном согласовании конкурирующих интерпретаций», на «убедительном синтезе результатов исследований». Необходим, по мнению Велера, «исторический синтез», иначе вакуум будет заполнен «популярно-научным суррогатом»[1214]. Опыт показал, что исследование проблематики тоталитарного Третьего рейха может происходить только в условиях дискурса, только в атмосфере взаимоотталкивания и взаимообогащения научных школ, в условиях разномыслия и свободного обмена мнениями, рождения научных гипотез, их подтверждения и опровержения.

Решающий прогресс в деле преодоления нацистского прошлого в ФРГ был достигнут, как мне представляется, в пограничной зоне между историческим знанием и массовым историческим сознанием. Разворачивались дебаты, далеко выходившие за стены академического и университетского цехов, будоражившие общество, прямо влиявшие на направленность и характер исторических исследований, на их новую оптику. В ходе споров неизменно ставились (каждый раз уже на ином уровне) «проклятые вопросы» — о национальной вине и национальной ответственности.

Дискуссии, указывал Вольфганг Айхведе, «причиняют боль и должны причинять боль, ведь они напоминают о страданиях, раскрывают раны», ведь «история страны, принесшей столько горя другим народам, а также и собственному народу, не может восприниматься равнодушно». Каков же итог споров об исторических уроках фашистского режима в Германии? Айхведе так отвечает на этот вопрос: «Через 50 лет после Первой мировой войны книга Фрица Фишера “Рывок к мировому господству” изменила наше историческое сознание. Через 50 лет после окончания Второй мировой войны развертывается открытая дискуссия, в ходе которой становится ясно, что организаторами и участниками массовых убийств были многие рядовые немцы. Понадобилось полвека, понадобилась смена двух поколений для того, чтобы освободиться от мифов и отыскать новые измерения для постижения нашей собственной истории»[1215].

«Спор историков» в ФРГ не завершен, он идет — в иной форме — сегодня и (я уверен в этом) будет идти завтра и послезавтра, его ведут и будут вести ученые XXI в. Процесс поиска моральной и политической идентичности никак нельзя полагать завершенным. Продолжительность и острота полемики о феномене германского фашизма объясняются как плюрализмом в воззрениях немецких ученых, так и прежде всего сложностью и противоречивостью самого феномена. Предельная напряженность дискуссии связана не только и не столько с внутринаучными факторами, но и с состоянием германского социума.

Процесс «извлечения уроков из прошлого» отнюдь не соответствовал (и не соответствует ныне) законам линейного развития. Очевиден его пульсирующий характер. Ритмы извлечения уроков из нацистского прошлого совпали с ритмами формирования гражданского общества в ФРГ, вхождения в жизнь новых поколений (age cohorts), смены соотношения политических сил в стране, расширения пространства научного познания Третьего рейха. Преодоление нацистского прошлого — это процесс, а не результат, и его нельзя трактовать одномерно: ни в категории «постоянные провалы», ни в категории «неизбежные успехи». Эта эпоха уже стала объектом научной рефлексии. Обнаруживается четкая связь прогресса исторической науки с моральным климатом общества, с его этическими ориентирами. Мораль и научный анализ оказываются неотчуждаемыми друг от друга. Глубоко прав Александр Солженицын, утверждавший, что новый облик послевоенной Германии, «возврат дыхания и сознания, переход от молчания к свободной речи» были определены «нравственным импульсом», «облаком раскаяния», которое наполнило ее атмосферу после Второй мировой войны[1216].

Это — целая эпоха в эволюции германского общественного сознания, эпоха, которая включила в себя жизнь четырех поколений. Эта эпоха, став уже объектом научной рефлексии, очевидно, завершается или уже завершилась. Вольфраму Ветте принадлежит обоснование трех этапов восприятия рейха обществом ФРГ. Сначала (до середины 1960-х гг.) — «фаза замалчивания». Затем (до середины 1990-х гг.) — «фаза извлечения уроков». И наступившая после объединения Германии «фаза активной культуры памяти»[1217].

Основатель научной дисциплины «современная история» Ганс Ротфельс в 1953 г. так формулировал ее содержание: «эпоха свидетелей и участников событий»[1218]. Но с уходом из жизни немцев, для которых нацистская диктатура являлась фактом собственной биографии, субстанция живой памяти непосредственных участников и очевидцев событий 1933–1945 гг. исчезает и замещается достаточно приблизительными коллективными представлениями. Франк Ширрмахер с полным основанием указывает на необходимость «высказаться до конца», потому что «вскоре не останется в живых никого, кто был там и тогда»[1219].

В основе современной памяти культуры лежат не события прошлого, а память о них, образы, которые запечатлелись в сознании современников и транслировались потомкам. Живая память существует на протяжении жизни трех поколений. Ныне наступила, говоря словами Анны Ахматовой, «третья эпоха воспоминаний», когда

По мнению Михаэля Йейсмана, сложилась «переходная ситуация, которая определяет не только образ нашей политической и социальной жизни, но и наши представления о времени и истории… Пришло время понять, что прошлое стало историей и поэтому прежние дискуссии приобрели иной характер»[1221]. На наших глазах, констатирует Петер Райхель, формируется «вторая история национал-социализма», «длящаяся до сегодняшнего дня, наполненная конфликтами история преодоления стыда и отторжения стыда, социальной памяти и социального забвения, историографических толкований и нового прочтения… Когда 8 мая 1945 г. замолчали орудия, когда в Реймсе и в Карлсхорсте была подписана безоговорочная капитуляция и Третий рейх был ликвидирован, история гитлеровской диктатуры не закончилась. Уже началась вторая история национал-социализма… Современная историография имеет дело не только с нацистским периодом, но — во все большей мере — с его второй историей, частью которой она и является»[1222]. «Вторая история национал-социализма, — продолжает ученый, — уже во много раз дольше, чем первая», и ее разработка «по-прежнему остается конфликтной»[1223].

[1189] Frankfurter Rundschau. 04.02.2013.

[1190] Hellbeck J. Die Stalingrad-Protokolle: Sowjetische Augenzeugen berichten aus der Schlacht. Frankfurt a. M., 2012.

[1191] Süddeutsche Zeitung. 11.12.2012.

[1192] Die Welt. 11.12.12.

[1193] Frankfurter Allgemeine Zeitung. 08.02.2013.

[1194] Frankfurter Allgemeine Zeitung. 22.12.2012.

[1195] Stalingrad. Eine Ausstellung des Militärhistorischen Museums der Bundeswehr. Dresden, 2012. S. 7.

[1196] Leipziger Volkszeitung. 15.12.2012.

[1197] http://www.dw.de/mythos-und-wahrheit-über-stalingrad/a-16565805

[1198] Kölner Stadt-Anzeiger. 28.01.2003.

[1199] Архив автора. Из письма М. Нагеля от 07.03.2013.

[1200] Die Welt. 30/31.01.1993.

[1201] Frankfurter Rundschau. 04.02.2013.

[1202] Fühmann F. Die Fahrt nach Stalingrad. Berlin, 1953. S. 55.

[1203] Rauschenbach B. «Hab ewig Dank, erhabte Stadt». Franz Fühmanns «Fahrt nach Stalingrad» // Mittelweg 36.1992. H. 5. S. 91.

[1204] Московский комсомолец. 29.01.2014.

[1205] Сообщения Совместной комиссии по изучению новейшей истории российско-германских отношений. Т. 1–5. Мюнхен, 2002–2013; Mitteilungen der Gemeinsamen Kommission für die Erforschung der jüngeren Geschichte der deutsch-russischen Beziehungen. Bd. 1–5. München, 2002–2013.

[1206] Deutschland — Russland, Stationen gemeinsamer Geschichte — Orte der Erinnerung. Bd. 3. Das 20. Jahrhundert. München, 2014.

[1207] См.: Орлов Б. С. Осмысление прошлого в совместных исследованиях ученых России и Германии. Аналитический обзор. М., 2014.

[1209] Jens W. Die alten Zeiten niemals zu verwinden // Antifaschismus oder Niederlagen beweisen nichts, als daß wir wenige sind. Köln, 1983. S. 17.

[1210] Vom Nutzen des Vergessens. Berlin, 1996; Weinrich H. Lethe. Kunst und Kritik des Vergessens. München, 1997; Meier Ch. Das Gebot zu Vergessen und die Unabweisbarkeit des Erinnerns. München, 2010.

[1211] Lübbe H. Der Nationalsozialismus im politischen Bewußtsein der Gegenwart. Der Nationalsozialismus im politischen Bewußtsein der Gegenwart // Deutschlands Weg in die Diktatur. Internationale Konferenz zur nationalsozialistischen Machtübernahme. Berlin, 1983. S. 337.

[1212] Цит. по: Wulf J. Literatur und Dichtung im Dritten Reich. Eine Dokumentation. Frankfurt а. M., 1966. S. 24.

[1213] Die Zeit. 13.05.1994.

[1214] Wehler H.-U. Aus der Geschichte lernen? Essays. München, 1988. S. 54.

[1215] Eichwede W. Verantwortung und Geschichte. Einleitende Überlegungen // Die Wehrmachtsausstellung. Dokumentation einer Kontroverse. Bonn, 1997. S.77.

[1216] Солженицын А. Публицистика. Статьи и речи. Вермонт; Париж, 1989. С. 25, 53.

[1217] Wette W. Vergangenheitsbewältigung war gestern. Erinnerungskultur vor neuen Herausforderungen // Forum Pazifismus. Zeitschrift für Theorie und Praxis der Gewaltfreiheit. 2011. H. 1. S. 24–34.

[1218] Rothfels H. Zeitgeschichte als Aufgabe // Vierteljahrshefte für Zeitgeschichte. 1953. H. 1. S. 2.

[1219] Frankfurter Allgemeine Zeitung. 15.03.2013.

[1221] Jeismann М. Auf Wiedersehen Gestern. Die deutsche Vergangenheit und die Politik von morgen. München, 2001. S. 15, 190.

[1222] Reichel P. Vergangenheitsbewältigung in Deutschland. Die Auseinandersetzung mit der NS-Diktatur von 1945 bis heute. München, 2001. S. 10.

[1223] Ibid. S. 199.