Он достал из широкого рукава рясы, небольшую карту земель Новгородских.
Искусно сделанная монахами обители Святого Георгия, она поражала точностью и мелкими подробностями. Гордий пригляделся. А ведь это вотчина брата, убиенного. А что за черта такая, что делит на неравные части родовые земли?
Боярин засопел, уже догадавшись, куда клонит тысяцкий.
— Вот ты, норовишь на двух хряках усидеть, так-то невозможно, Гордий. Смирись, девку за знатного ратоборца отдашь, в свою семью примешь, тебе защита, роду слава. Есть у нас на него виды немалые. А тебе поддержка на вече и от посадника, и от тысяцкого. Власть, чтобы удержать, надо и на уступки идти. В малом, а иногда и в большем.
Гордий, молча, потел и пыхтел. «Ах, обскакали, увели из — под самого носа, такой лакомый кусок. Так бы за девку, сундуки с добром да терем братний отдал. А тут вотчина». Молчал, насупив брови, а в душе закипал гнев.
Пожевал блестящими губами, масло от блинов не успел стереть, и вымолвил: «Недужная она, куда ей замуж, убогая, в моем доме жить до старости будет».
— Отступись, Гордей, вотчиные земли брата твоего, половина монастырю отойдёт, половина за дочерью Василисой отдай. — Тысяцкий взглянул на посадника, ища поддержки, но тот отвел глаза.
— Моё, кровное забрать хочешь? Пришлому бродяге отдать, Не отдам!!
Ярец видел, как покраснел боярин, вот-вот лопнет от злобы. Встал из-за стола, вышел. А там ему навстречу Василиса кинулась.
— Васенька, дочка, а принеси нам всем кваску. Уж больно хорошо топите, дров не жалеете. — И подмигнул девушке карим оком.
Васа на дрожащих ногах пошла в бабий угол. Сама поставила кувшин с квасом, сама кубки выбирала, что наряднее, серебряные. Пошла с блюдом в трапезную. Тысяцкий перед ней распахнул украшенную затейливой резьбой дверь.
Дядя Гордий, красный, как вареный рак, так зыркнул, что в пору сомлеть о страуху, но вины девушка за собой не знала. Потому поклонилась гостям в пояс, и поставила блюдо с напитком на стол.
— Иди, милая, — перекрестивее, ласково проговорил Владыка.
Посидели и помолчали. Ярец все порывался что-то сказать, но владыка под столом наступил ему на ногу.
— Какое твое слово, Гордей Симеонович? — нетерпеливо спросил Посадник
— Вот вам Бог, а вот порог! — Боярин поднялся распаленный гневом, и отвесил поклон сватам.
Посадник понял, что дело не выгорело, тоже встал, и, пятясь, вышел из горницы. Тысяцкий крякнул от досады, выпил залпом свой кубок с квасом. Только Владыка остался невозмутим. Он строго посмотрел на упрямца, и этот взгляд не сулил боярину ничего хорошего.
— Отступись, Гордейка, мысли твои передо мной, как на ладони, мнишь возвыситься, а найдешь погибель. Пока ты равным будешь другим боярским родам, и твой укрепится, а захочешь над всеми подняться, тут тебе и дадут укорот. Ты думаешь, брата твоего разбойники сожгли? Так-то неведомо, дознания не было. А, не сам ли ты, варнак, такое злодейство удумал!? Жди беды, Гордей. И думай, крепко думай.
Тысяцкий встал и, обойдя стол, встал у боярина за спиной, лязгнули ножны. Конечно никто боярина в его же доме убивать не собирался, тем более сам Ярец, но намёк был прозрачен: «Не иди супротив нашей воли, не осилишь». Владыка перекрестился. Все внутри Гордея мерзко задрожало. «Что этот поп, благословляет на убийство?»
Владыка слегка улыбнулся.
— Муж ты велико мудрый, и хитрый, захочешь посадником стать, помогу. Монахов во все пять концов города отправлю, за тебя народ будет голосовать на вече.
Боярин медленно приходил в себя. Это его родовая черта: гневлив, но отходчив. Молчание затянулось.
— Пашню оставьте, ее мои деды сами пахали, жито собирали, там речушка небольшая, мельница. Больше ничего не прошу. — Гордий смиренно опустил голову и закрыл глаза. Мелкая слезинка скатилась и спряталась в густой бороде.
Тысяцкий достал бересту с готовым договором. Там и печать посадника стояла. Ярец на свече растопил воск, и боярин приложил к нему родовой перстень.
— Вот и ладно, надо поторопиться, Масленицы два дня осталось, потом пост. Да у меня все готово к пиру, челядь привезет яств да медовухи, не журись боярин! Теперь дело за свахой, а мы поедем, здрав буди, Гордий Симеонович.
Тысяцкий полонился боярину, патриарх протянул для целования руку. Благословил.
Вот и завертелось все в доме, закружилось. Все к свадьбе готовятся, а жених то и глаз не кажет? Северин о решении государственных мужей и не ведал.
Занимался дружинниками, боем на мечах. Обедал, потом снова, уже в конном бою постигали мастерство битвы.
На свадебный пир он попал до смешного, странно.
Приехал Ярец Данилович, схватил в охапку, да в сани. Повез в свой терем. Там одели Северина, как знатного человека: кафтан золотом шитый, рубашка атласная на жемчужных пуговицах. Шапка, мехом куницы оторочена.